Одним из поводом к столкновению Арцимовича с калужскими помещиками был вопрос о рекрутских квитанциях, операция с коими составляла одну из выгодных, но грязных спекуляций помещиков и практиковалась открыто, несмотря на свою противозаконность и явную неблаговидность, граничащую с уголовным обманом. Помещик брал выкуп с богатого крестьянина за рекрутскую повинность и, никогда почти не покупая [413] рекрутской квитанции, силою своей власти отдавал за выкупившегося другого, бедного. С введением Положения о крестьянах крепостные, заплатившие помещикам деньги и взятые тем не менее в рекруты, стали обратно требовать с них уплаченные суммы. Помещики стали защищаться ссылкою на ст. 18 Положения, воспрещавшую принимать жалобы на действия помещиков, совершенные в силу существовавшего крепостного права. Гг. помещики считали себя независимыми за этою формальною защитою, как за каменною стеною, мало интересуясь некрасивостью своего поступка с точки зрения самой элементарной порядочности и забывая, что non omne quod licet honestum est (не все законное прилично). Когда дело дошло до калужского губернского присутствия, в котором председательствовал Арцимович, сделана была тщательная проверка, с точки зрения строго законной, возражений помещиков и признано, что такие обманные поступки были совершены не в силу крепостного права (ст. 1027–1137, т. IX Св. Зак.), не допускавшего подобных операций, а вследствие злоупотребления им (за что иногда брали помещиков в опеку) [414] . Присутствие стало присуждать обобранным крестьянам с помещиков противозаконно удерживаемые деньги. Inde ira № 1.
Затем массу нареканий навлек на себя Арцимович стремлением внести хоть некоторый элемент права в темную крепостническую среду, насквозь пропитанную сознанием своего полновластья и полного бесправья «хамов». Положим, воля была объявлена, но что значит воля, если местная полиция является послушным орудием для бесцеремонного обирания крестьян и если можно бить их и дубьем, и рублем благодаря круговой поруке? Как известно, многие крепостники охотно мирились с такою мнимою волею, при которой они получали в свое распоряжение и организованную «вотчинную» полицию, и обеспечение в виде ручательства мира (См. выше, гл. II, § 111).
Таковы были не в меру разыгравшиеся аппетиты и калужских дворян, которые с первых же дней по объявлении воли самым решительным образом стали вводить в границы закона Арцимович. По предложению его, калужское губернское присутствие уже 27 марта 1861 г. единогласно одобрило циркулярное разъяснение по полиции, коим ограждалась личность крестьян от «раздражительных требований помещиков», требовавших розог по поводу самомалейшей неисправности их. Губернское присутствие исходило из той мысли, что с «отменою крепостного права всякое нарушение обязательных отношений крестьян к их бывшим помещикам не может уже иметь никакого иного характера, значения и последствия, как нарушение обыкновенных обязательств, причиняющее вред или убыток и требующее возмещения потерпевшему лицу порядком чисто гражданским , но отнюдь не уголовным, кроме случаев открытого сопротивления» [415] . Отсюда еще большие вопли по поводу анархии, заведенной Арцимовичем. Лидер [416] калужских крепостников, г. Потулов, меча громы против него, писал между прочим: «Поля или вовсе остались без обработки или обрабатывались столь плохо, что не могли давать надлежащего урожая» [417] . Указывая затем, что оброки с крестьян вовсе не взыскиваются г. Потулов, между прочим, писал: «Да, дворяне-крепостники в смысле крепости (?) закона и в значении охранительного начала спокойствия в государстве в прямую противоположность тем жалким личностям, которые под личиною человеколюбия [418] и никогда ясно не высказываемого ими своеобразного передового образа мыслей стараются для осуществления своих идей обходить (!) закон произвольными перетолкованиями [419] , не стыдятся желать наделять, кого по их расчетам (sic) нужно, похищениями (?!) из чужого достояния, а в довершение, подрывая (?) в народе уважение к закону и развивая (!) в крестьянах тлетворную мысль отрицания прав собственности , готовят для отечества страшную будущность» [420] .
Если такую чудовищную родомонтаду трусливые и жадные крепостники не стеснялись выносить публично, то не трудно догадаться, каким букетом инсинуаций и клевет должны были отдавать интимные «сообщения» и «донесения» куда следует, начиная от зазнавшегося магната-архимиллионера генерала Мальцева, безумные действия коего только лишь благодаря энергии Арцимовича не возымели своих пагубных последствий и кончая бесчестными и жестокими помещиками средней руки, готовыми содрать шкуру с бывших своих рабов и негодовавшими на Арцимовича за стремление отстоять закон [421] .
