Первую черту П.Я., можно сказать, унаследовал от предков своих. Сын священника Орловской губернии, он и по женской линии происходил из духовного звания, из довольно известного духовного рода Амфитеатровых, давшего церкви ряд замечательных духовных деятелей, в том числе известного архиепископа Филарета, митрополита киевского, коему П. Я. доводился внучатным племенником. Принадлежа по рождению к самому древнему и едва ли не к самому стойкому слою русского культурного класса, покойный Александров закалил свой ум и волю в суровой школе старой семинарской школы. Что и говорить, жестока была ее ферула, формальна, суха и сурова была эта безжизненная схоластическая школа! Но зато кто умел при богатых дарованиях уберечься от ее шлифующей и обезличивающей муштры, тот на всю жизнь сохранял приобретенную в духовной школе гибкость умственного аппарата, если не стройность и содержательность, то логичность и строгость мышления, а также настойчивость в труде. Эти немаловажные качества помогали даровитым семинаристам делаться выдающимися деятелями, на какое бы поприще ни забросила их судьба. Явление это, хорошо известное во Франции, наблюдалось и у нас: недаром все почти наши философы и критики (Чернышевский, Добролюбов) прошли духовную школу.
Из этой именно школы вынес Александров ту настойчивость в труде в духе немецкого Ausdauer, замечательную по строгой продуманности и неотразимости логики, которая так поражала в речах этого несколько сухого, но всегда строго-логичного оратора. И он сам хорошо сознавал, кому и чему он обязан этими крупными чертами своего замечательного и своеобразного ораторского искусства. Припоминая эпизоды семинарского воспитания, П. Я. с ужасом вспоминал господствовавшую в ней систему бессмысленного зубрения непонятных формул. Чтобы избежать беспощадной порки, приходилось молодому семинаристу, рассказывал Александров, напрячь все свои умственные способности, чтобы добраться до смысла бессмысленно составленных записок (учебников в то время не было). И вот это-то, хотя и бесплодное по объекту применения, но все-таки небесполезное умственное напряжение в связи с пресловутыми «хриями» выработало в будущем знаменитом судебном ораторе ту умственную строгость и дисциплину, ту гибкость ума и саркастическую находчивость, которыми он был так страшен своим противникам.
На «большую» публику, более падкую на трескучие эффекты, деловое красноречие Александрова не производило сразу того опьяняющего, ошеломляющего впечатления, как бессодержательный пустоцвет риторики иных «любимцев публики». Чтобы понять и оценить речь Александрова, недостаточно было хватать налету блестки громких фраз, нужно было ее слушать сосредоточенно, со вниманием и дослушать до конца. При первом дебюте П. Я. в Москве вначале речь его вызвала разочарование. «Так это Александров?»– говорили разочарованные слушатели, привыкшие в самого начала слышать набор витиеватых метафор и шумиху блестков мишурного красноречия. Но чем дальше подвигалась вперед аргументация, чем глубже шел анализ изложенных в строго систематическом порядке мельчайших подробностей дела, тем более завладевал оратор вниманием аудитории. И когда закончилась речь, публика выражала сожаление о том, что так скоро закончилась она, стараясь запомнить те меткие характеристики, едкие «экскурсии» (такова была «экскурсия» в область розги по делу Засулич) в область общественных вопросов, которыми всегда была полна строго логическая, остроумная, деловая речь, полная изредка добродушного юмора, чаще того уничтожающего сарказма и кусающейся иронии, которая, по выражению Герцена, «более бесит, нежели смешит».
