Эпоха великих реформ. Том 2 полностью

Из ближайшего наградного списка имя Александрова было вычеркнуто. Он требовал удовлетворения. Ему было в том отказано. Какой остался выход? Или нужно было П. Я. молча преклониться пред суждением начальства и, поступившись своим убеждением, признать, что взгляд начальства справедлив в силу иерархического превосходства, или, если он действительно имел твердые убеждения, не жертвовать ими ради соображений карьеры. Александров избрал последний путь. «Мы с вами служить не можем», – сказал он и, выйдя в отставку, перешел в адвокатуру, где он рассчитывал найти больше независимости и возможности следовать своим убеждениям.

Такая нравственная стойкость и верность убеждениям у нас была явлением совершенно новым, обязанным своим происхождением всецело духу судебной реформы. Судебная реформа, создав самостоятельную и независимую судебную власть, подняла значение нравственной личности не только среди несменяемой магистратуры, но и среди лучшей части прокуратуры, члены которой скорее предпочитали удалиться, нежели исполнить требование, несогласное с их убеждением.

В этом отношении Александров являлся типичным продуктом духа независимости, присущего новому суду. «Действие учреждений, – писал в 1861 г. один из деятелей судебной реформы, известный юрист, бывший профессор Московского университета, К. П. Победоносцев, – зависит от людей, но вместе с тем нельзя упускать из виду, что и люди образуются в духе тех или других учреждений и что есть учреждения, при действии коих нельзя ждать развития людей в том направлении и духе, которому учреждения сии не соответствуют» [486] . С этой точки зрения можно смело утверждать, что такая цельная личность и крупная индивидуальность, как Александров немыслима была в дореформенном суде, с его приниженным и обезличенным судебным персоналом, обязанным раболепным повиновением администрации судебной и общей; и, напротив, появление таких независимых деятелей, как Александров вполне соответствовало духу новых судебных учреждений, предоставляющих, говоря словами того же юриста, «каждому деятелю выказать свою личную духовную силу , проявление которой служит самым могучим двигателем всякой деятельности и самым надежным средством образовательной дисциплины» [487] .

Лебединою песнью Александрова была речь в процессе газ. « Новости », разбиравшемся за три недели до его смерти. Всегда стоя за возможное расширение свободы слова, и в последней своей, замечательной по убедительности и красоте, речи развивал свою любимую тему.

«В делах о преступлениях в печати, – говорил он, – не в пример делам о других общих преступлениях, судья не может замыкаться исключительно в сферу уголовного кодекса; он в силу необходимости и высшей справедливости должен быть политиком как орган общественный, отправляющий свои функции в соображении условий и потребностей общественной жизни. Не нужно долго жить, чтобы видеть, как в непродолжительные периоды изменяются взгляды самой администрации на дозволенное и недозволенное в печати, как изменяются в этом отношении воззрения общества, как видоизменяется применение закона, хотя он сам и остается тем же, не имея возможности поспевать за всеми этими изменениями. Если обличение зла, – продолжал П. Я., – обнаружение явлений противозаконных или просто вредных для общественности имеет право в печати, если оно является одним из необходимейших и наиболее сильно действующих средств общественной дезинфекции, то ему должен быть дан соответственный простор, должны быть приняты в расчет и неизбежность ошибок, и некоторая неполнота доказательства истинности напечатанного оглашения. Так и понимает это наша еще молодая в делах печати судебная практика».

Коснувшись просимого обвинителем увеличения наказания, Александров пустил одну из своих ядовитых стрел: «Я, по крайней мере, троих из господ обвинителей знаю как людей вполне добродушных, – говорил он, – и не верю, чтобы они желали увеличения наказания. Я думал это и раньше; это подтвердил сегодня и представитель обвинения А. В. Михайлов, сказавший, что, прося об увеличении наказания, они хлопочут только о восстановлении симметрии между мотивами суда и резолютивной частью приговора. Следовательно, дело идет об апелляционном параде. Для симметрии просят накинуть четыре месяца тюрьмы. Вот что значит художественный вкус и любовь к красоте линий!! Так это крепость, воздвигнутая против нас, на которую бы мы полезли и старались бы разрушить! Пусть она так и остается, как памятник парада».

Переходя к вопросу о мотивах «преступления», Александров говорил, между прочим: