Эпоха великих реформ. Том 2 полностью

«Господа судьи! с большим волнением я хочу сказать вам, что я не в силах бороться на почве этих обвинений, выставленных против г. Нотовича. Я человек старого времени , я принадлежу началом моей деятельности к первым годам судебной реформы. Я проникнут традициями того времени, а в то время всякая непорядочность в прениях удалялась, и чистоплотность и порядочность прений считались одним из лучших украшений суда. Мне не по сердцу, не по вкусу, не по характеру, не по силам принимать борьбу на этой почве – исследовать мотивы, которыми руководствовался писатель, излагая ту или другую статью. Да разве преступление печати представляют такие крупные преступления, по которым нужно еще рыться в душе писателя и искать, почему он писал ту или другую статью? Разве мотив статьи может иметь влияние на определение наказания? Умысел – да, это необходимый элемент клеветы, но мотив не имеет значения. Публика привыкла судить писателя по его тенденции, по его образу мыслей и судить об известном факте по содержанию статьи, по ее основательности, не отыскивая мотивов, в расследовании которых можно запутаться, как в лабиринте. И в конце концов, я думаю, пусть уж лучше наши публицисты будут получать, в виде ли объявлений, в виде ли чего другого, то вознаграждение, которое в виде платы за publicite обнаруживалось в последнее время в дружественной нам державе в таком ярком виде».

С большою сердечностью простилась петербургская адвокатура с своим знаменитым сочленом, который и мертвый, как справедливо говорилось в одной из надгробных речей, будет живым примером бестрепетного служения благородной миссии защиты.

IV

Н.С.Тихонравов † 27 ноября 1893 г

27 ноября скончался один из известных наших ученых, заслуженный профессор Московского университета, ординарный академик Николай Саввич Тихонравов. – Огромные заслуги его пред наукою так бесспорны и давно всеми признаны [488] , что их не решаются оспаривать и политические противники покойного [489] . Но и помимо чисто научных заслуг в специальной области истории литературы, языкознания и археологии в деятельности Н. С. есть сторона, которая, по верному замечанию Н. Г. Чернышевского, при оценке заслуг собственно д ля русского ученого имеет едва ли не больше значения, чем служение интересам чистой науки.

В статье, посвященной разбору сочинений Грановского, названный критик ставит ему в особую чрезвычайную заслугу то, что человек такого выдающегося ума и таланта пожертвовал для русского просвещения личною славою великого ученого; в интересах его он взял на себя не громкую, но благородную роль: служить потребностям апатичного русского общества, будить в нем любознательность и для этого передавать ему выводы европейской науки и развивать сочувствие к высшим человеческим интересам [490] .

Ученик Грановского, Тихонравов, поставленный в более счастливые условия для научной деятельности, чем учитель, тоже не забывал общественных обязанностей, лежащих на русском ученом. Плебей, сын калужского мещанина, Тихонравов, завоевав [491] , благодаря своим выдающимся способностям и содействию другого плебея, сына дворового, проф. М. П. Погодина, право слушать лекции в Московском университете, право на редкое, незаменимое счастье непосредственно воспринять воодушевленное слово [492] и очарование личности великого учителя Грановского, не забыл его общественно-воспитательных заветов.

Педагогическая деятельность Тихонравова началась около половины 5-х годов, почти на рубеже того перелома, который постепенно стал сказываться во всех отраслях русской жизни общественной с начала царствования Александра II. Н. С. в это время был учителем словесности в одной из московских гимназий. Схоластическая долбня старого хлама риторики и допотопной эстетики и оцепенение страха, составлявшие отличительные черты дореформенной школы, уступили место живым беседам, устраивать которые был такой мастер Н. С. Под его талантливым руководством уроки словесности, ограничивавшиеся дотоле зубрением текстов и писанием хрий, превратились в завлекательные беседы, которых не могли наслушаться ученики, когда пред восприимчивым их умом мастерское изложение впервые открывало им и силы русской прозы, и гармонию русского стиха, и изящество построения образцов русской словесности, а главное их духовно-нравственное содержание, пред которым они раньше проходили безучастно, равнодушно. Пушкинский стих тут впервые стал будить в русской школе «добрые чувства», гоголевский «смех сквозь незримые слезы» впервые стал шевелить в русском юном поколении незасоренные рутиною гражданские, человеческие чувства. Гимназические уроки Тихонравова, как видно из появившихся впоследствии воспоминаний учеников его, глубоко запечатлелись в их сердце.

Накануне объявления воли русское общество и правительство, как известно, были охвачены лихорадочною, «неистовою», по выражению Унковского, преобразовательною и просветительною деятельностью: