Эпоха великих реформ. Том 2 полностью

В заседании редакционной комиссии 23 марта 1859 г. Я. И. Ростовцев, заявляя о своем распоряжении доставить в комиссию всю литературу крестьянского вопроса, добавил: «Я должен сообщить вам, господа, что из III отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии по особому разрешению будут присылать в комиссию один экземпляр Колокола\' для того, чтобы мы все знали, что о нас будут писать за границей; я буду вас просить, чтобы вы из „ Колокола“ заимствовали и приняли в соображение все , что только может быть полезно и применимо к исправлению наших трудов и усовершенствованию проекта положений». У члена комиссии Арапетова вырвались слова: «Как, неужели заимствовать у Герцена?» Ростовцев отвечал: «Что нам за дело до личностей? Кто бы ни сказал полезное, мы должны воспользоваться»75. Так открывался в наши законодательные сферы официальный доступ, конечно, благодаря сильному заступничеству Ростовцева, опальному, но влиятельному трибуну народной свободы, редактору-издателю «Колокола» А. И. Герцену, отдавшему с первых же дней царствования Александра II весь свой блестящий талант на служение этой заветной мечте своей юности, еще более окрепшей в зрелые годы.

Убежденный идеалист Герцен, подобному своему великому другу Белинскому, считает личную свободу и свободное развитие индивидуальности основою разумного общежития. Он одинаково возмущался порабощением личности, откуда бы оно ни шло, – от египетского деспота или европейского монтаньяра. «Подчинение личности обществу, народу, человечеству, идее, – писал он со свойственными ему картинностью и проницательностью, – продолжение человеческих жертвоприношений, заклание агнца для примирения бога, распятие невинного за виновного». Соединяя идеализм с горячею любовью к русскому народу, Герцен уже в 1855 г. тотчас по воцарении Александра II основывает в Лондоне «Полярную Звезду », в которой он развертывает освободительную программу, усвоенную потом и правительством в эпоху великих реформ.

В программе этой первым необходимым, неотлагаемым шагом Герцен выставляет:

Освобождение слова от цензуры!

Освобождение крестьян от помещиков!

Освобождение податного сословия от побоев!

Следя с напряженным вниманием за первыми крайне неопределенными подготовительными мерами правительства к предстоящим реформам, Герцен в июле 1857 г. основывает «Колокол», выходивший

1-2 раза в месяц и посвященный главным образом крестьянскому делу. «Неужели, – пишет он во вступительном номере, – пройдет даром гигантский подвиг в Тавриде? Севастопольский солдат, израненный и твердый, как гранит, испытавший свою силу, также подставит спину палке, как и прежде? Ополченный крестьянин воротится на барщину так же покойно, как кочевой всадник с берегов каспийских, стороживший Балтийскую границу, пропадает в своих степях? Не может быть. Все в движении, все потрясено, натянуто… и чтобы страна, так круто разбуженная, снова заснула непробудным сном? Лучше пусть погибнет Россия! Но этого не будет. Нам здесь, вдали слышна другая жизнь: из России потянуло весенним воздухом».

В это время, как известно, в секретном комитете, где большинство принадлежало к защитникам крепостного права, делали всяческие усилия, чтобы заглушить начатое Александром II в 1857 г. дело освобождения, как это неоднократно делалось и раньше. Отмечая с глубоким прискорбием колебания правительства, Герцен настойчиво советует двинуть дело, «пока время не ушло». В незабвенный 20-й день ноября 1857 г. опубликован, наконец, известный рескрипт о приступе к освобождению, вызвавший в России всеобщее ликование среди друзей народной свободы. Не менее радостно встречен был этот великий акт на берегах Темзы, где Герцен поместил в «Колоколе» одну из лучших своих статей, начинавшуюся обращенными к Александру II словами: Ты победил, Галилеянин ! «И нам легко, – продолжает Герцен, – это сказать, потому что у нас в нашей борьбе не замешаны ни самолюбие, ни личность. Мы боролись из-за дела: кто его сделал, тому и честь. Среди общего сетования, перерываемого дикими криками бесновавшихся реакционеров, среди нелепой войны и глубокого падения западного материка, мы, со страхом гадая, обращали взгляд наш на молодого человека, шедшего занять упраздненное место на троне». «От вас ждут кротости, – говорили мы ему, – от вас ждут человеческого сердца, вы необыкновенно счастливы», и робко, мучимые сомнением, прибавляли: «Дайте свободу русскому слову, смойте с России позорное пятно крепостного состояния». И потом мы ждали с внутренним трепетом, надеясь, негодуя, прислушиваясь к движению, к вестям. После 30-летнего ожидания – простительно нетерпение… Книга Корфа оскорбила нас: она так грубо дотронулась до воспоминаний, святых нам.