Когда в 1857 г. Ростовцев был назначен членом секретного крестьянского комитета, то и сам не знал, что там будет делать ввиду полного своего незнакомства с крестьянским бытом. Сначала он ничем не выделялся в комитете, большинство коего было за крепостное право и надеялось путем канцелярских отписок надолго задержать, как при Николае I, ненавистное дело освобождения. Когда же Александр II стал все решительнее высказываться за освобождение, Ростовцев отстал от аристократов; однако он еще очень далек был, как и сам государь, от плана радикальной реформы. В первых рескриптах, в составлении коих Ростовцев принимал участие, не только о выкупе наделов не было речи, даже о самом наделе землею, который, будучи выдвинут в 1858 году
Но с лета 1858 г. происходит разительная перемена в воззрениях Ростовцева под влиянием сына. Он из Дрездена, где находился при умирающем сыне, пишет Александру II знаменитые четыре письма, которые составляют поворотный пункт в истории крестьянского вопроса. Ростовцев усваивает почти всю либеральную программу: освобождение с землею, выкуп, хотя только и добровольный, крестьянское самоуправление. Уезжая за границу со страхом пред предстоящей реформой, ввиду чего он рекомендовал немедленно назначить временных генерал-губернаторов для быстрого подавления беспорядков (см. выше I гл. §I), Ростовцев, точно возрожденный, возвращается с доверием в разум и достоинство [545] народные, которое он стремился передать и своему царственному корреспонденту.
С этих пор, с осени 1858 г., и до конца дней своих († 6 февраля 1860 г.) Ростовцев делается одним из решителей судеб великого народного дела и служит ему не по казенному, а с беспримерным для бюрократии энтузиазмом и с самоотвержением идейного борца и народного трибуна, готового «идти на плаху за святое дело» (по его собственному выражению). В феврале 1859 г. он уже поставляется официально во главе крестьянского дела в качестве председателя редакционной комиссии. Принимая эту влиятельную, но и страшно ответственную должность, на которую его государь назначил с оговоркою, «если он согласится», Ростовцев писал: «Принимаю я не с согласием или желанием, но с молитвою, с благоговением, со страхом и с чувством долга. С
И эту роль выдержал он до конца. Он мог ошибаться, как всякий другой, по непониманию, но с уверенностью можно сказать, что он преследовал одну цель: решить безобидно вопрос в интересах государства, для чего он считал необходимым дать надел крестьянам, уничтожить вотчинную полицию. В этом важнейшем пункте Ростовцев был непоколебим и убедил в его необходимости самого государя. За то же и доставалось ему от озлобленных могущественных помещичьих интересов. Начиная от салонного злословия и кончая клеветою и прямым обвинением в неблагонадежности в заграничных французских брошюрах, – все было пущено в ход, чтобы очернить и дискредитировать этого опасного для апологетов крепостного права человека одновременно пред государем и пред либеральным общественным мнением. То нашептывали высокопоставленные охранители рабства, что полуплебей, безземельный бобыль Ростовцев предался Герцену и либералам-демократам и вместе с ними думает произвести революцию, то старались набросить тень на искренность приобщения его к либеральной программе, инсинуируя относительно роли его в деле декабристов [546] . Пользуясь неограниченным доверием, Ростовцев крепко сидел на своем посту и храбро защищал и «святое дело», и себя, и своих сотрудников от бесчисленных нападок. Но человек нервный и горячий Ростовцев болезненно воспринимал жало клеветнических наветов, уколов самолюбия, язвительных насмешек, которыми досаждали его великосветские сикофанты всегда и на каждом шагу и с которыми он вынужден был неизбежно сталкиваться по роду службы, по образу жизни. В борьбе с крепостниками изнемог и богатырский организм Ростовцева, и преждевременная смерть его если не вызвана, то ускорена теми нравственными страданиями, на которые были щедры его сановитые и родовитые враги.
