Эпоха великих реформ. Том 2 полностью

«Для вас как истинно «мирского» человека собственная личность, личное дело, личный интерес всегда были на последнем плане. Поэтому дозвольте нам, сердечно уважаемый, дорогой Петр Наркизович, не исчисляя подробно ваших великих личных заслуг, засвидетельствовать, что ваше горячее служение словом и делом гуманно-освободительным идеалам эпохи великих реформ прошло не напрасно, оно нашло сочувственный отклик в друзьях русского прогресса и просвещения и дало им новый стимул для верного служения тому благородному знамени, которому так долго и честно служите вы, и служить которому вы научились еще в стенах нашей альма-матер. Если бы восстал из гроба наставник ваш Грановский, которого девиз: «Человечность прежде всего» – стал и вашим девизом, то, обозрев всю вашу 35-летнюю деятельность, он, без сомнения, нашел бы ее достойною себя, достойною студента 59-го года. Это отрадное сознание да послужит вам новым возбудителем к дальнейшей бодрой литературно-общественной деятельности и успешной борьбе с удручающими вас недугами, которые, к счастью, бессильны побороть вашу любовь к ближнему, ваш неостывающий интерес к общественному делу, вашу пламенную преданность идеалам освободительной эпохи»…

На приветствие г. Обнинский отвечал следующею замечательною речью, приводимою in extenso:

«Много приходилось мне на своем веку произносить всяких речей, и земских, и судебных, и общественных, и даже застольных, но никогда я не чувствовал такого смущения, как сегодня… Трудно говорить на своем собственном юбилее. К тому же я и охмелен тою нежданною-негаданною честью, какую вам угодно было оказать мне, мои дорогие и глубокоуважаемые гости. И при всем том мне хочется вместо шаблонных фраз сказать вам то, что в данную минуту лежит у меня на душе.

Я несколько осваиваюсь в таком положении, соображая, что в сущности чествуется вами не моя рядовая личность, а то знамя, наше общее, дорогое знамя, под которым я имел честь служить в трех последовательных реформах и от которого теперь остаются одни лохмотья… Было время, когда оно развевалось на победном пути против мрака и неправды; теперь оно стоит в забытом уголке собора и свято только для немногих ветеранов. Перебиты командиры и офицеры, и доживающим свой век тогдашним новобранцам достается привет почетного наследия. В «благополучное время» этого не бывает: тогда новобранцы заслонены более блестящим авангардом.

Нечто подобное наблюдаем мы и в природе, – при обмелении рек, например, от засухи и истребления лесов понижается уровень вод. Плоские острова кажутся горами, чахнут былые поемные луга… Вода продолжает падать все ниже и ниже, – и вот над мутным ручейком торчит какая-нибудь коряга, о которой никто и не узнал бы, если бы над нею по-прежнему неслась благодатная река в то безбрежное море, которое зовется прогрессом человечества. Да и самой этой коряге жилось гораздо лучше в общем потоке, нежели теперь на отмели, привлекая к себе внимание.

Такова и моя доля. В юности под могучим руководством В. А. Арцимовича мне довелось принять участие в поворотном моменте нашего культурного развития: идея права и свободы воплощалась в жизнь. Виктор Антонович делал то, чему так недавно еще учил меня Грановский. Немудрено было, пройдя подобную двойную школу, уже на всю жизнь остаться убежденным ревнителем этих начал. Меня рано «бросили в воду», и я «научился плавать»… Да и вода эта была особенная – целебная, воскрешающая. Я даже думаю, что если б можно было окрестить в этом «живоносном источнике» кого-нибудь из новорожденной интеллигенции, то и тот бы уверовал, что идеал как стимул деятельности есть вовсе не какая-то детски мечтательная, а очень и очень реальная ощутительная сила. Затем в дальнейшей службе я оставался верен духу исполняемого закона (в прокурорском надзоре это было не особенно легко); я старался истолковать и отстаивать этот дух в своих литературных работах. Положим, дружественно настроенная критика могла еще находить в этом кое-какую заслугу, но я окончательно сконфужен перед приветом Общества детской защиты, уже раз наградившего меня званием своего почетного члена. В этом отношении вся деятельность моя может быть выражена известным стихом Некрасова: «Нам суждены лишь благие порывы, но свершить ничего не дано». Могу лишь сказать, что если не успел я ничего свершить , то случилось это не потому, чтобы я разуверился в свое дело, охладел к нему или отступил перед известными вам препонами, – нет: просто потому, что все физические ресурсы, необходимые для ведения дела, один за другим, как это вы видите, покидали меня.