Эпоха завоеваний полностью

Связь мистерий с моральными идеями и их апелляцию к римлянам можно наблюдать и в мистериях Великих Богов на Самофракии. Их святилище, к своей выгоде использовавшее покровительство Арсинои II и Птолемея II, из местного культового центра превратившись в международный, стало регулярно привлекать торжественные посольства (theoriai) из множества городов, а новообращенных — из столь отдаленных мест, как Малая Азия, Сирия, Египет, Сицилия и Рим. Эти мистерии были очень популярны среди рабов и вольноотпущенников, корабельных экипажей и римских солдат.

Другой важный мистический культ существовал в Андании близ Мессены. Длинная надпись — самый пространный из сохранившихся греческих культовых сводов, датирующийся, вероятно, 24 годом н. э., — инструктирует, каким образом следует оформлять процессию и праздник, ничего, однако, не сообщая о религиозных идеях, связанных с культом Великих Богов и их мистериями.

Эти мистические культы наряду со множеством других менее значительных совершались в конкретных местностях. Таинства Диониса, как и египетские мистерии, напротив, могли происходить всюду, где существовали культовые объединения (thiasos или bakcheion), а таковые обнаруживаются в каждом уголке греческого мира. Нет нужды полагать, будто все дионисийские объединения с III века до н. э. до конца I века н. э. в праздновании своих мистерий следовали одному канону. Время от времени мы можем взглянуть на их ритуалы, опираясь на случайные отсылки к различным уровням посвящения, к святилищам со сводчатыми коридорами, подземным залам и искусственным пещерам, к священнослужителям, несущим статуи, к ритуальным предметам, фаллосам и другим священным символам и к факелоносцам, намекающим на ночные церемонии. Звания вроде «главный пастух» и «сильный» предполагают наличие специальных одеяний.

Дионисийские мистерии имели очень древнее происхождение. К концу VI века до н. э., если не раньше, они уже соединялись с эсхатологическими идеями. Хотя у нас нет дионисийских священных текстов, некоторые сведения об их представлениях насчет загробной жизни, важнейшего предмета религий «долгого эллинизма», сообщают подписи на надгробных памятниках.

Составленная ок. 100 года н. э. эпиграмма на погребение из Перинфа будто бы говорит от лица умершего 18-летнего ученика ораторского искусства из Эфеса, из могилы вещающего: «Я живу в священном доме героев, а не в доме Ахеронта [река подземного царства]; ибо таков конец жизни мудрых». Манипуляции голосом мертвых и описание от лица будто бы покойников приятных сторон загробной жизни для тех, кто ее заслужил — мудрых, благочестивых, справедливых и ушедших в молодости и незамутненном сознании, — были обычной практикой и стратегией утешения скорбящих. Тот же прием применил ок. середины III века до н. э. александрийский поэт Каллимах, но на сей раз диалог между умершим и человеком, остановившимся перед его могилой, умеряет надежды читателя:

Поэта из Перинфа и Каллимаха роднит то, что они не опираются на личный опыт. Хотя представления о загробной жизни и подземном мире являются плодом воображения живых, часто они предстают в виде сообщений смертных, которые спустились в Аид и вернулись оттуда, — например, Одиссея или Орфея, — либо умерших людей, которые являются любимым во снах и описывают область, которую считают теперь домом. Так, во времена Империи девочка из Фиатиры говорит из своей могилы: