– Послушай меня, Губитель Шейдов, – прошептал раненый, притягивая Эрагона к своему морщинистому лицу. – Я видел твоего брата, и он горел. Но он не горел собственным огнем, как ты, он не светился. О нет! Его душа светилась как бы отраженным светом, и этот свет исходил откуда-то еще, а он… он был всего лишь пустой оболочкой и лишь формой своей напоминал человека. И сквозь него, сквозь эту оболочку проникал тот свет… Ты меня понимаешь? Его освещали
– А где они были, эти другие? Их ты тоже видел?
Воин колебался. Он долго не отвечал, потом все же сказал:
– Я мог чувствовать их присутствие; они были где-то совсем рядом… И знаешь, они ненавидели весь мир, ненавидели все сущее в нем, но тела их были от меня скрыты. Они были и там, и не там. Я не могу объяснить лучше… Я бы не хотел приближаться к этим существам, Губитель Шейдов. Это не люди, в этом я уверен, и их ненависть была словно страшная гроза, словно самая сильная буря на свете, которую удалось загнать в небольшую стеклянную бутылку.
– И когда эта бутылка разобьется… – прошептал Эрагон.
– Вот именно, Губитель Шейдов! Иногда я думаю, уж не удалось ли Гальбаториксу пленить даже наших богов и превратить их в своих рабов, но потом я смеюсь над собою и называю себя глупцом.
– Каких богов ты имеешь в виду? Может быть, тех, которым поклоняются гномы? Или тех, кого почитают кочевники?
– Разве это так важно, Губитель Шейдов? Бог – это бог, откуда бы он ни явился.
– Возможно, ты прав, – прошептал Эрагон.
Он уже отошел от тюфяка, на котором лежал тот воин, когда одна из целительниц потянула его в сторонку и сказала:
– Прости его, господин мой. Тяжесть ран совсем свела его с ума. Он все время бредит, рассказывает о каких-то солнцах и звездах, о каких-то сверкающих огнях, которые якобы видит. Порой нам кажется, что он знает такие вещи, которые ему и знать-то не следовало бы, но ты не обманывайся понапрасну: он все это черпает из рассказов других раненых. Им нечем особенно занять себя, вот они и рассказывают друг другу всякие истории, шепчутся, сплетничают, ну, ты и сам понимаешь. А что им, беднягам, еще остается?
– Не называй меня «господин мой», – сказал Эрагон, – я вовсе не твой господин. А этот человек, по-моему, совсем не безумен. Я не могу сказать точно, что он собой представляет, но он, безусловно, обладает некой необычной способностью. Если ему станет лучше или хуже, прошу тебя, дай об этом знать кому-нибудь из Дю Врангр Гата.
Лекарка поклонилась и сказала:
– Как тебе будет угодно, Губитель Шейдов. И прости мне мою невольную ошибку.
– Как он был ранен?
– Какой-то воин отрубил ему пальцы, когда он пытался рукой защититься от удара меча. А снаряд, пущенный из вражеской катапульты, раздробил ему голень, так что осталось только отнять ее. Те, кто был с ним рядом, говорят, что, когда в него попал тот снаряд, он сразу начал что-то кричать про свет, а когда его подобрали, то увидели, что глаза у него напрочь заросли бельмами. Даже зрачков уже видно не было.
– Ага… Ну что ж, спасибо. Ты очень помогла мне.
…Было уже темно, когда Эрагон и Насуада наконец вышли из палаток целителей. Насуада вздохнула:
– Ну вот, теперь и я могла бы выпить кружку медового напитка.
Эрагон кивнул, не поднимая глаз от земли, и они двинулись к ее шатру. Через некоторое время она спросила:
– Ты о чем думаешь, Эрагон?
– О том, что мы живем в странном мире, и мне здорово повезет, если я пойму хотя бы малую его часть. – Затем он пересказал ей свой разговор с тем раненым, и ее все это тоже чрезвычайно заинтересовало.
– Тебе бы надо рассказать об этом Арье, – сказала Насуада. – Она, возможно, знает, кто они такие, эти «другие».
У входа в ее шатер они расстались: Насуада пошла дочитывать очередной рапорт, а Эрагон с Сапфирой направились к себе. Возле палатки Сапфира сразу же свернулась клубком на земле, а Эрагон, усевшись с нею рядом, долго смотрел на звезды; перед глазами у него снова и снова вставали те раненые люди, которых он только что навещал.
И в ушах у него звучали те слова, которые сказали ему многие из этих людей: «Мы сражались за тебя, Губитель Шейдов».
Роран открыл глаза и уставился на полотняный полог над головой.
Слабый серый свет царил в палатке, лишая предметы привычного цвета и делая их похожими на собственные тени. Рорана пробрала дрожь; холодный ночной воздух леденил кожу. Одеяло сползло, и он лежал, обнаженный до пояса. Натянув одеяло повыше, он заметил, что Катрины рядом с ним нет.
Она сидела у входа в палатку, завернувшись в плащ, и смотрела в небо. Распущенные волосы струились у нее по спине, точно темная трава.
У Рорана комок застрял в горле, когда он увидел ее там, такую хрупкую и беззащитную.
Накинув одеяло, он сел с нею рядом и обнял ее за плечи. Она прислонилась к нему, и он, чувствуя на груди тепло ее щеки, нежно поцеловал ее в лоб. Он молча смотрел вместе с нею на мерцающие звезды и слушал ее ровное дыхание. Ему казалось, что это единственный живой звук в окружавшем их сонном царстве.
Через некоторое время Катрина прошептала:
