— В таких местах могут спать упыри, поэтому не шумим, — предупредил полковник, когда последний боец влез в коридор.
По шее пробежали мурашки. Были бы волосы, встали бы дыбом. Хотел удивиться своей впечатлительности, но мурашки по-прежнему щекотали кожу. Словно на потолке закогтился кот и рисовал по мне хвостом. Я задрал голову и от неожиданности присел. С ламп по всему коридору свисали огромные мочала белой бахромы. С них медленно, как снежинки в безветренную погоду, спускались пушинки. При соприкосновении с комбинезоном они с кислотным шипением испарялись, оставляя на одежде подплавленные точки.
Полковник тоже заметил клочья паутины и добавил очередное напутствие:
— В полный рост не становится, следите за потолком. Мочала не очень дружелюбны, их кислота съест и сталь. Да, и не забываем о тушканах.
— Зоопарк обеда ждет, у зверей слюна течет, — вспомнил Стельмах детский стишок.
Крадучись, мы прошли весь корпус. До ДК — рукой подать.
Полковник связался с Гномом.
— Шумейко, вы где?
— Заворачиваем вдоль училища.
— Хорошо, мы рядом.
От дерева к дереву, с оглядками назад, мы продвигались к «Энергетику». Метрах в двухстах показались Гном с Перцем. Наемников не видно.
Вдруг что-то стукнуло. Дважды. Как мячик плюхнулся. Я остановился, с тревогой огляделся. Швырнуло наземь. В ушах-звон, во рту — привкус крови, перед глазами мутно. Я встал на четвереньки, подняться полностью не было сил. Кто-то помог, потащил на себе. Потом бросил. Приглушенно, точно издалека, залаяли автоматы. Я выглянул из укрытия, дождался четкой картинки, припал к оптике. Рядом забарабанило, в стекла противогаза ударили щепки. Надо сменить позицию.
Я оперся о ствол и с трудом поднялся. Звон затихал, и я услышал отрывистые команды Дегтярева. Гном и Перец присоединились к нам. Полковник указывал в сторону наемников и бил ладонью по подствольнику. Контузия еще не прошла, и я соображал заторможено. Пока понял значение жестов, все выстрелили по снаряду.
Шесть гранат, одна за другой подняли землю на дыбы, ломая молодой подлесок, разбрасывая ветки и щепы. Мужики побежали, пригнувшись, точно велосипедисты-гонщики. Я неуверенно бросился следом, немного пошатывало из стороны в сторону. Земля норовила уйти из-под ног.
Деревья расступились. Я увидел вертолет. Пилот высунулся из кабины, рьяно жестикулировал, подгонял нас, тыча пальцем на юго-восток. Монолитовцы?
Проверить догадку я не успел. Мир перевернулся. Вздернуло за ноги, закружило. Я летел над лесом! Темные кроны быстро приближались. Ветки захлестали по противогазу, комбезу. Первый сук пихнул в плечо, на другой налетел грудью, перекрутился, ударился спиной, на секунду повис, но тут же соскользнул. Слава Богу, приземлился не в аномалию.
Ну, прям пинбольный мячик. Наверное, не пропустил ни одного сучка. Я не чувствовал тела. Застонал, попытался подняться, но мир выплюнул меня в первородный мрак.
— Как же так, ты меня бросаешь?
Глаза Люды наполнились слезами, они просили, умоляли. Островский готовился к этой сцене, знал наперед реакцию жены и все равно растерялся. Сердце защемило, Островский уже ощущал, как прижимает к себе Люду и гладит ее спутанные волосы.
— Нет, — ответил Островский тихо и отвел взгляд. — Я вернусь. Я обязательно вернусь, а пока за тобой присмотрит Андрей.
Люда покачала головой, сказала недоверчиво:
— У него ведь своя семья. Они переселятся к нам? Да и зачем мне он? Мне нужен ты!
— Пойми: Зона — наш последний шанс.
— Я тебе надоела, — закивала Люда с пониманием. — Ты бежишь от меня. От чумной, — нервно усмехнулась.
Островского так и подмывало нагрубить, и в то же время хотелось сгрести жену в охапку и не отпускать.
— Люда, ну что ты говоришь? Что за глупости? Я так же, как и ты, не хочу расставаться ни с тобой, ни с Машкой, но я должен, должен попытаться сделать все, что в моих силах. Ты ведь понимаешь.
— Я хочу, чтобы ты был рядом, когда я… — Люда осеклась, опустила голову, губы задрожали.
— Даже и не думай об этом! — вспыхнул Островский, ухватил жену за подбородок, повернул к себе лицом, заставил смотреть в глаза. — Выкинь из головы! Ты сама себя ешь. А обо мне ты подумала? О Машке?
— Как же ты жесток, — с болью воскликнула Люда и попыталась вырваться из его рук, но Островский держал крепко.
— Ты меня дождешься, слышишь? Я найду выход. Мы еще золотую свадьбу отметим. Машка подарит нам внуков. Таких же, как она: пухленьких, миленьких и задающих много вопросов.
Люда всхлипнула, попыталась улыбнуться. В затуманенных глазах появился интерес. Островский тоже улыбнулся и продолжил:
— А ты научишься вязать носочки и печь пироги. Я тебе не говорил, но они у тебя пресноваты.
Люда с протестующим возгласом ударила мужа кулачком в грудь.
Островский не останавливался, лил елей ласковым голосом, хотел высушить слезы жены, отвлечь ее от темных мыслей. Люда хоронила себя заживо, а со смертью нельзя играть в поддавки. Чем больше думаешь о смерти, тем скорей она тебя найдет. Опустишь руки, и этот мир сожрет тебя с потрохами.
