– Ты очень дорога мне, Элиза.
Она вновь изумленно уставилась на него. Его перепады в настроениях, его откровения, его позиции – все это было таким странным для нее. Пожалуй, больше никто не мог сбить ее с толку так часто.
«Что ты такое, Гийом де’Кантелё?» – нервно усмехнулась она про себя.
Глядя в его потеплевшие глаза, она, наконец, смягчилась и вернула ему улыбку.
– Взаимно.
Некоторое время они стояли, глядя друг на друга. Лесная ведьма, любовно сжимавшая в руках пучок полевых трав, и юный граф, положивший руку на рукоять висящего на поясе меча – не с угрозой, а просто потому, что ему нравилось чувствовать оружие в руке.
– Ну что же. Мне пора. Прости. Дела! – вдруг встрепенулся Гийом, расплылся в широкой улыбке, хитро сверкнув глазами, учтиво поклонился, приложив руку к груди, развернулся, и зашагал к особняку.
Элиза опомнилась лишь через несколько мгновений, нахмурилась и вновь приоткрыла рот – на этот раз от возмущения. Правда, почти сразу же прыснула от смеха.
– Да чтоб тебя! – воскликнула она вслед Гийому со смесью досады и веселья.
Но граф был уже далеко и вряд ли ее услышал.
Едва замаячив у отделения инквизиции Руана, Ансель де Кутт услышал радостные окрики своих учеников и расплылся в глуповатой улыбке. Он уже не первый раз замечал, что молодые инквизиторы ждут его появления с нетерпением. И дело было не только в том, что им не терпелось взять в руки мечи под его чутким руководством и начать тренировки – дело было в самой встрече. Им хотелось продолжить общаться с учителем и после занятия: сходить в таверну, пройтись по городу или даже просто посидеть на траве перед отделением.
Ансель понимал, как сильно рискует, разговаривая с ними на любую из отвлеченных тем: он хорошо знал, какими подозрительными становятся инквизиторы, стоит им что-то заподозрить. Некоторые из них готовы были уловить ересь в малейшей оговорке и самой безобидной фразе. Однако, игнорируя предупреждения разума и Гийома де’Кантелё, все еще не одобрявшего поездок учителя в Руан, Ансель шел на этот риск и тем больше сближался со своими учениками. Он видел, как сильно им не хватало людского общения – простого и непринужденного, чего они были смолоду лишены. Поэтому во время каждой из бесед глаза их воодушевленно горели, а лица сияли искренней радостью, которую ни один, ни другой даже не пытались скрывать.
Ансель смотрел на них и видел очень много света человеческой души. Воистину, они были бы достойны того, чтобы впоследствии даже стать совершенными, но…
«Если б только я мог поговорить с вами честно», – думал Ансель, вздыхая. – «Если бы только мог рассказать вам правду и помочь спастись. Возможно, когда-нибудь…»
Тем временем Ренар немного сбивчиво рассказывал учителю о некоторых приемах и подсечках, которые, как ему показалось, можно делать, будучи в сутане. Он рассказывал о том, как пытался отрабатывать их с Вивьеном, и у него почти начало получаться. Ренар обещал показать, как это будет выглядеть, когда отточит это умение до конца. Анселю было так непривычно, так приятно и одновременно так больно видеть, как эти люди пытаются снискать его наставнического одобрения. И ведь он искренне гордился сейчас тем, что слышал от Ренара.
Ренар…
Ансель улыбался, слушая его. Этот молодой человек уже сейчас проявлял качества талантливого инквизитора. Он был хорош в поисках, внимателен к людям, не лишен сострадания и сочувствия, сдержан и рассудителен, много размышлял и искренне – если верить его периодическим замечаниям, брошенным в ответ на рассуждения его лучшего друга – не любил ересь. При этом Ренар Цирон не был готов назвать ересью любую безобидную реплику. Он всем сердцем силился понять, искажает ли тот или иной человек внутри себя христианские догматы или же исповедует истинную веру честно и добросовестно.
А Вивьен…
Он был необычен для инквизитора. Его образ мысли, его воззрения, его живой интерес к чужой культуре, его сострадание к людям, его почти безграничное желание понимать все, что только возможно, его тяга к знаниям и любовь к книгам – все это впоследствии могло бы сделать его великим ученым, богословом…
«Ты ведь действительно мыслишь намного шире, чем это принято делать, особенно в тех кругах, где ты находишься. Как человека с твоими воззрениями могло занести в Святой Официум?»
Ансель заглянул в пронзительные и колкие серые глаза ученика. Как и обычно, Вивьен тут же заметил это и посмотрел на него в ответ. Это был серьезный, осмысленный, очень глубинный взгляд, проникающий в самую душу. В нем будто сквозило немое послание:
«Он знает!» – думалось ему.
Временами, оставаясь в Руане дольше нескольких дней, он не мог уснуть ночами, думая, что за ним придут.
