– Уверен, что не забываешь. Дитя мое, тебе не стоит бояться меня. Должно быть, ты сильно испугалась, когда тебя посадили в эту комнату, но, поверь, я не желаю тебе зла. Мы, – он указал кивком на Ренара, – желаем тебе только добра. Тебе и твоей бессмертной душе. Ты ведь ходишь к мессе, дитя мое?
Снова молчание. Глаза девочки заблестели от слез.
Ренар нетерпеливо вздохнул.
– Я запишу в протоколе, что обвиняемая отказывается отвечать на вопросы, – сказал он.
– Терпение, мой друг, мы ведь только начали нашу беседу. Правда, Женевьева? – Он снова повернулся к девочке и подмигнул ей с легкой улыбкой. Она задрожала.
«Это будет непросто».
– Женевьева, дорогая, вижу, ты совсем не хочешь со мной разговаривать. Но, боюсь, пока мы не поговорим, я не смогу отпустить тебя домой, к твоей семье. А я уверен, твоя семья очень сильно скучает по тебе. Что скажешь? Я прав?
Молчание. Тихое всхлипывание от страха.
– Вижу, ты напугана, – терпеливо вздохнул Вивьен. – Похоже, кто-то рассказал тебе много жутких историй о таких, как мы, и об этой комнате. Ты ведь видишь все, что здесь находится, и думаешь, что с помощью этого мы причиним тебе боль?
Женевьева снова всхлипнула – на этот раз громче. Вивьен покачал головой.
– Дитя мое, мы не станем этого делать, если ты решишь поговорить с нами. Поверь, мы вовсе не желаем заставлять тебя страдать. Все, чего мы просим, это разговора. Ответов на простые вопросы. Давай начнем с совсем простых. Например, с такого: понимаешь ли ты, что я тебе говорю?
Женевьева не произнесла ни слова, однако через несколько мгновений осторожно и медленно кивнула. Вивьен победно улыбнулся.
– И у нас первое «да»! Запиши в протокол! – воодушевленно возвестил он Ренару и вновь обратился к Женевьеве: – Это хорошо, дитя мое. Это очень хорошо. Теперь еще один простой вопрос: ты знаешь, почему ты здесь оказалась?
Молчание. Голова девочки тоже осталась неподвижна.
– Попробуем другой вопрос. Ты знаешь, кто бы мог хотеть, чтобы тебя привели сюда?
Снова молчание.
Ренар сжал руки в кулаки.
– Это бесполезно. За этим можно провести целый день, а то и дольше. Давай уже покончим с этим и сделаем то, что д
Вивьен прерывисто вздохнул и снова повернулся к Женевьеве.
– Дитя мое, боюсь, если ты продолжишь молчать, мы будем вынуждены задействовать все те страшные предметы, которые ты здесь видишь. Обрати внимание на те пруты, к которым направился мой друг. Знаешь, что с ними делают? – Он не ожидал услышать ответ, поэтому продолжил: – Их раскаляют в той большой жаровне добела и касаются твоей кожи. Это причиняет очень много боли, дитя мое. И я искренне опасаюсь, что если ты станешь говорить с нами лишь после применения таких прутов, то мы не сможем так просто отпустить тебя домой. Ты меня понимаешь?
Женевьева уткнулась лицом в подтянутые к груди колени и захныкала.
Послышался звук разжигаемой жаровни. Ренар, готовясь проводить процедуру, почти умоляюще посмотрел на Вивьена.
– Хватит. Переноси ее на стол. Она не оставляет нам выбора.
Сердце Вивьена забилось чаще. Он повернулся к Ренару и с ужасом уставился на прут в его руке.
– Постой! – воскликнул он, выпрямившись во весь рост.
В допросной вновь повисла тишина. Женевьева подняла глаза и уставилась на него, дрожа всем телом. Ренар тоже выжидающе смотрел на него. Вивьен спешно расстегнул ремень, подпоясывающий сутану, и начал стягивать ее.
– Что ты… – начал Ренар, но замолчал, когда сутана оказалась на полу допросной, а Вивьен остался в простой одежде. Он внушительно посмотрел на Женевьеву, вновь присев рядом с ней, и слегка приподнял рубаху в области правого бока.
– Посмотри сюда, – резко сказал он. Прежняя мягкость, предназначавшаяся для разговора с ребенком, испарилась из его голоса. – Видишь это?
Женевьева в молчаливом ужасе уставилась на длинный уродливый, толком еще не заживший шрам, тянущийся по телу инквизитора.
–
