Эркюль Пуаро полностью

– Именно. И на основании этого вы, следователь, Бекс и все остальные без дальнейших расспросов определили время преступления. Но я, Эркюль Пуаро, говорю, что мадам Рено лжет. Преступление произошло по крайней мере двумя часами раньше.

– Но врачи...

– Они объявили после обследования тела, что смерть наступила от семи до десяти часов назад. Mon ami, по каким-то причинам убийцам было крайне необходимо создать впечатление, что преступление произошло позже, чем на самом деле. Вы читали о разбитых вдребезги часах и будильниках, фиксирующих точное время преступления? Чтобы время было определено не только на основании показаний мадам Рено, кто-то передвинул стрелки наручных часов на два часа и изо всех сил ударил их об пол. Но, как это часто бывает, он не достиг цели. Стекло разбилось, а механизм часов не пострадал. Со стороны убийц это было самым опрометчивым шагом. Потому что он дает основание предположить, во-первых, что мадам Рено лжет и, во-вторых, что преступникам было необходимо изменить время преступления.

– Но какие могут быть для этого причины?

– О, в этом все дело, вся тайна. Пока что я не могу этого объяснить. Мне пришла в голову только одна мысль, которая может иметь к этому отношение.

– И что это за мысль?

– Последний поезд отходит из Мерлинвиля в семнадцать минут первого.

Медленно я начал догадываться.

– Значит, если преступление произошло двумя часами позже, любой уехавший на этом поезде обладает безукоризненным алиби!

– Прекрасно, Гастингс! Вы попали в точку!

Я вскочил.

– Мы должны навести справки на станции! Наверняка они заметили двух иностранцев, уехавших на этом поезде! Мы должны сейчас же пойти туда!

– Вы так думаете, Гастингс?

– Конечно. Пойдемте же.

Пуаро охладил мой пыл, прикоснувшись к моей руке.

– Пожалуйста, идите, если хотите, mon ami, но не вздумайте там говорить о приметах двух иностранцев... О-ля-ля, неужели вы верите вздору о людях в масках и всей этой истории?

Его слова привели меня в такое замешательство, что я просто не знал, что ответить. А он неторопливо продолжал:

– Вы слышали, я сказал Жиро, что все детали преступления мне знакомы? Так вот, из этого вытекает следующее: либо человек, совершивший первое преступление, совершил и это, либо в памяти убийцы подсознательно осталось сообщение о громком процессе, что и подсказало ему план преступления. Я определенно смогу сказать это, когда... – он замолчал.

Я обдумывал все сказанное Пуаро.

– Но письмо мосье Рено? В нем ясно упоминается о тайне и о Сантьяго!

– Несомненно, в жизни мосье Рено есть тайна, в этом не может быть сомнений. С другой стороны, слово «Сантьяго», по-моему, утка, которая постоянно встречается на пути, чтобы сбить нас со следа. Возможно, оно было использовано и для того, чтобы направить подозрения мосье Рено подальше отсюда. О, будьте уверены, Гастингс, опасность, угрожавшая ему, находилась не в Сантьяго, она была поблизости, во Франции.

Пуаро говорил так серьезно, с такой уверенностью, что не мог не убедить меня. Но я попытался возразить в последний раз:

– А спичка и окурок, найденные около тела? Как быть с ними?

Лицо Пуаро осветило истинное наслаждение.

– Оставлены! Намеренно подброшены для Жиро и ему подобных! О, Жиро хитер, он умеет добиваться своего. Как и хорошая охотничья собака. Он так доволен собой! Часами он ползает на животе. «Посмотрите, что я нашел», – говорит он. А потом опять: «Что вы здесь видите?» Что касается меня, я с полной искренностью отвечаю: «Ничего». А Жиро, великий Жиро, он смеется, он думает про себя: «О, он идиот, этот старик!» Но мы еще посмотрим...

Тут мои мысли обратились к главному факту.

– Тогда зачем вся эта история с людьми в масках?

– Выдумана, чтобы всех сбить с толку.

– Что же произошло на самом деле?

Пуаро пожал плечами.

– Это может сказать один человек – мадам Рено. Но она не скажет. Угрозы и мольбы не тронут ее. Она замечательная женщина, Гастингс. Как только я увидел ее, то понял, что мне пришлось встретиться с женщиной необычного характера. Сначала, как я вам сказал, я был склонен подозревать, что она замешана в убийстве. Впоследствии я переменил мнение.

– Что вас заставило это сделать?

– Ее искреннее горе при виде тела мужа. Я могу поклясться, что в ее крике звучала настоящая мука.

– Да, – задумчиво согласился я, – здесь нельзя ошибиться.