Потеряв самообладание, юноша сделал неосторожный жест и смахнул на пол костяной нож для разрезания бумаги.
– Какое это имеет значение?! – воскликнул он. – Вы и так все знаете. Да, у нас с отцом действительно произошла ссора. Должен признаться, что говорил все это. Я был так зол, что даже не могу вспомнить, что я говорил! Я был в бешенстве, в этот момент я чуть было не убил его. Делайте свои выводы! – Весь красный от возбуждения, Жак откинулся на спинку стула.
Жиро улыбнулся, потом, немного отодвинув стул, сказал:
– Это все. Мосье Оте, вы, без сомнения, хотите продолжить допрос?
– О да, именно так, – сказал Оте. – И какова была причина вашей ссоры?
– Я отказываюсь отвечать.
Оте выпрямился.
– Мосье Рено, с законом нельзя шутить! – загремел его голос. – Какова была причина ссоры?
Молодой Рено продолжал молчать. Он сидел злой и мрачный. Но спокойно и невозмутимо прозвучал другой голос, голос Эркюля Пуаро:
– Если хотите, я сообщу вам это, мосье.
– Вы знаете?
– Разумеется, я знаю. Предметом ссоры была Марта Дюбрей.
Испуганный Рено вскочил. Следователь подался вперед.
– Это так, мосье?
Жак кивнул.
– Да, – произнес он. – Я люблю мадемуазель Дюбрей и хочу жениться на ней. Когда я сообщил об этом отцу, он пришел в ярость. Конечно, я не мог слушать, как он оскорблял девушку, которую я люблю, и тоже вышел из себя.
Оте посмотрел на мадам Рено.
– Вы знали об этой... привязанности сына, мадам?
– Я боялась этого, – просто ответила она.
– Мама! – закричал юноша. – И ты тоже! Марта так же добра, как и красива. Что ты имеешь против нее?
– Я ничего не имею против мадемуазель Дюбрей. Но я предпочла бы, чтобы ты женился на англичанке, а если и на француженке, то не на такой, у которой мать с сомнительным прошлым!
В ее голосе явно звучала затаенная враждебность к старшей Дюбрей, и мне стало вполне понятно, что, когда она узнала о влюбленности ее единственного сына в дочь соперницы, это явилось для нее тяжелым ударом.
Мадам Рено продолжала, обращаясь к следователю:
– Возможно, мне следовало бы поговорить об этом с мужем, но я надеялась, что это только юношеский флирт, который кончится быстрее, если не обращать на него внимания. Теперь я виню себя за молчание, но мой муж, как я вам говорила, казался таким взволнованным и измученным, не похожим на самого себя, что я старалась вообще не беспокоить его.
Оте кивнул и спросил Жака:
– Когда вы сообщили отцу о ваших намерениях, относительно мадемуазель Дюбрей, был он удивлен?
– Для него это явилось полной неожиданностью. Он безапелляционно приказал мне выбросить эту мысль из головы. Он поклялся, что никогда не даст согласия на наш брак. Я был уязвлен и хотел знать, что он имеет против мадемуазель Дюбрей. Отец не мог дать удовлетворительного объяснения. Он лишь ограничился какими-то намеками на тайну, окружавшую жизнь матери и дочери. Я ответил, что женюсь на Марте, а не на ее происхождении, но он начал кричать на меня и отказался дальше обсуждать этот вопрос. Я должен был забыть эту девушку. Несправедливость и произвол взбесили меня, особенно потому, что он сам был необычайно любезен с мадемуазель и мадам Дюбрей и постоянно предлагал пригласить их к нам. Я вышел из себя, и мы всерьез поссорились. Отец напомнил мне, что я полностью завишу от него, и, должно быть, в ответ на это я сказал, что смогу поступать как захочу после его смерти...
Пуаро прервал Жака неожиданным вопросом:
– Значит, вы знали о содержании завещания вашего отца?
– Я знал, что он оставил мне половину состояния, другую половину отдал под опеку моей матери, она перейдет ко мне после ее смерти, – ответил юноша.
– Продолжайте рассказ, – попросил следователь.
– После этого мы в бешенстве кричали друг на друга до тех пор, пока я не сообразил, что могу опоздать на парижский поезд. Времени оставалось мало, и мне пришлось бежать на станцию. Я все еще был вне себя. Но, удаляясь от дома, я постепенно успокаивался. Потом написал Марте обо всем, что произошло. Ее ответ утешил меня еще больше. Она писала, что мы должны проявлять твердость и настойчивость и тогда любое сопротивление будет сломлено. Нужно испытать временем наши чувства друг к другу, и, когда мои родители поймут, что это не легкое увлечение с моей стороны, они, без сомнения, смягчатся. Конечно, я не сообщил ей подробно о главном возражении отца против нашего брака. Постепенно я понял, что упрямством ничего не добьюсь.
– Чтобы покончить еще с одним вопросом, скажите, знакомо ли вам имя Дювин, мосье Рено?
– Дювин? – повторил Жак. – Дювин? – Он медленно наклонился и поднял нож для разрезания бумаги, который перед этим уронил со стола. Когда он поднял голову, его взгляд встретился с внимательным взглядом Жиро. – Дювин? Нет, не знаю.
– Не прочтете ли вы это письмо, мосье Рено? И скажите, имеете ли вы представление, что за особа писала вашему отцу?
Жак Рено взял письмо и прочел его от начала до конца. На его лице появилась краска.
– Моему отцу? – волнение и негодование в его голосе были очевидны.
– Да, мы нашли письмо в кармане его пальто.
– А... – он запнулся, скользнув взглядом в сторону матери.
