Флотилия Ермака повернула назад. Прежде чем уйти, казаки собрали ясак. По Тавде вогуличи возделывали пашню, и часть ясака была собрана хлебом. Для русских хлеб был дороже самых лучших соболей.
Зимовать решили в Карачине-городке.
Казаки умели обращаться с местными народами. Хоть и называли татар басурманами, а остяков и других, поклонявшихся идолам, «погаными язычниками», но веру их не трогали, проповедью христианства не занимались. Когда подводили под присягу московскому царю местных «лучших людей», охотников, рыболовов, оленеводов, их идолов не попирали, кумирни не разрушали. И постепенно начинали выстраиваться мирные отношения, основанные на взаимных интересах. Остяки быстро сообразили, что власть Москвы человечней жестокой власти Кучума. Казаков терпеть легче, чем даруг, приезжавших из Сибири и бравших всё, что им хотелось взять, и столько, сколько позволяла алчность.
Ермак не раз обращался к местным шаманам, когда обстоятельства становились угрожающими и нужен был совет, как выбраться из этих обстоятельств. Во время похода к Пелыму в Чандыре атаман был приглашён на «великое болванское моление», и там в «синем тумане» от волшебных курений впавший в транс шаман многое предсказал ему. Ермак спросил «шайтанщика», сможет ли он пройти за Камень на Русь, и тот будто бы дал отрицательный ответ. Шаман поторопил его с возвращением на Карачино-озеро, где ему и его дружине предстоит зимовать.
Предсказания чандырского шамана во многом сбылись.
Казаки на местные верования, на «болванские моления», на кумирни и священные камни, к которым остяки несли в качестве жертвы плоды своих трудов, смотрели с любопытством, но без вражды. По всей вероятности, такое поведение было результатом решения на казачьем кругу. И это решение способствовало их походу, помогало находить общий язык с иноверцами и даже союзников в среде местной знати. Христианские миссионеры и проповедники придут потом. Времена Филофея и Киприана в Сибири ещё наступят.
Ермакову же ватагу больше интересовала «золотая баба».
Легенда об этом загадочном идоле будоражила воображение склонных к авантюре людей, составлявших едва ли не большую часть ермаковцев. Будто бы где-то на сибирской реке, на высоком берегу среди скал, стоит отлитый из чистого золота идол в виде старухи, в чреве которой зреет плод; этот плод мальчика то исчезал, то появлялся, знаменуя приход больших событий и перемен в жизни людей, обитавших по берегам великих сибирских рек. Местные предания говорят о том, что, когда на Тоболе и Иртыше появился Ермак со своей дружиной, золотой младенец в старухином чреве снова проступил; вот почему вогулы спокойно встретили появление на их реках бородачей, а шаманы убедили их не бояться русских.
Слухи о золотом идоле ходили в Европе ещё в XV веке. Русские же летописи упоминают о золотой бабе в связи с приходом в Приуралье Стефана Пермского с его проповеднической миссией. Жившие здесь инородцы креста не знали, а молились «идолам, огню, и воде, камню и золотой бабе». Многие годы спустя австрийский посол Сигизмунд Герберштейн в своём пространном трактате о Московии, говоря о Зауралье, снова упомянул золотую бабу, которая к тому времени была унесена в Сибирь и стояла в устье Оби.
Казаки, бравшие городок за городком на Тоболе, Иртыше, Оби, на других больших и малых реках, конечно же, тешили себя надеждой, что рано или поздно они доберутся до «старухи и её внука». Однако всякий раз при появлении бородачей местные или уносили золотого идола глубже в Сибирь, или закапывали его в землю. Пленные рассказывали, что золотую бабу прятали на реке Демьянке, в Белогорье на Оби. Золото казалось совсем близко, вот-вот оно засияет на высоком скалистом берегу, но тщетно. Оно так и не далось в руки пришельцам. А потом золотая баба и вовсе исчезла. Так исчезают мифы, время от времени ярко вспыхивая лишь в загадочной памяти местных шаманов да в мечтах исследователей.
