Савва Есипов трудился, исполняя поручение архиепископа, усердно и, по возможности, добросовестно. В то время в Тобольске ещё живы были старые казаки, многое помнившие, но многое и забывшие за давностью лет, однако охотно делившиеся с дьяком рассказами о своём атамане. Мы ещё вернёмся к добрым делам преосвященнейшего владыки Киприана, но теперь поговорим на тему роковых неточностей, допущенных летописцами, скорее всего, без всякого злого умысла.
Итак, Савва Есипов записывал «сказки» ермаковцев спустя без малого сорок лет после сибирских дел Ермака. Старики вспоминали, за давностью событий что-то сдвигали во времени, с чем-то соглашались, с чем-то нет, что-то невольно искажали. Прошло ещё восемьдесят лет. Уже в петровские времена во время служебной поездки по Тобольской губернии в уездном городке Кунгуре казак Семён Ульянович Ремезов, исследуя возможности и условия строительства здесь заводов по производству меди и селитры, обнаруживает среди прочих бумаг Саввы Есипова летописание. Тут же делает с него список. И потом, по возвращении в Тобольск, вставляет в свою «Историю Сибири» («Ремизовская летопись») многие места из есиповского труда. В особенности то, что касается деяний атамана Ермака и его казаков. Савва Есипов в своих оценках одиссеи атамана и его казаков колеблется от сдержанной строгости до восхищения. Киприану же своего рода житие Ермака Тимофеевича нужно было для того, чтобы поминать покорителя Сибирского ханства в храмах епархии. Именно поэтому, чтобы наиболее соответствовать принятому стилю, многие страницы есиповского летописания украшены общими местами по образцу описания подвигов полководцев древности. Зачастую тобольский летописец брал те образцы из известных книг и житий, повествующих о событиях, происходивших в иные времена и в иных странах. Когда всё было готово, летописание и прочие бумаги отослали в Москву. Там послания попали в руки патриарха Филарета. «Великий государь и патриарх Филарет, – пишет Скрынников, – имели свои счёты с вольными казаками». В летопись, по всей вероятности уже московскими книжниками, по воле Филарета были внесены необходимые поправки. И «составленная его попечением летопись без обиняков назвала Ермака и его казаков ворами. О поминовении разбойников, – заключает Скрынников, – не могло быть и речи». И только после смерти Филарета церковные иерархи, более бережно относившиеся к отечественной истории, в частности к сибирскому походу, учредили «вселенское» поминание Ермака и его казаков. Теперь «вечную память» пели не только в Тобольске и сибирских храмах, но и в московских и по всей православной Руси.
Кстати, при составлении летописи Савва Есипов встречался и беседовал с атаманом Иваном (Черкасом) Александровым. Время не щадит человека, и в первую очередь его удалой молодости, и перед летописцем, который был много наслышан о подвигах самого молодого атамана-ермаковца, предстал человек с сединами старца и глазами человека и воина, повидавшего многое. По всей вероятности, эта беседа была интересной, и, возможно, именно в ней таились разгадки многих тайн Ермака. Ведь Черкас Александров с самых юных лет служил сперва в товарищах, а потом и атаманом в станице Ермака. Вот бы заглянуть в невозможное – в стенографический отчёт этой беседы. Но это уже другой жанр…
Есть версия, что первый летописный свод, состоящий из воспоминаний ермаковцев, создал не кто иной, как Черкас Александров.
По поводу года начала сибирского похода Ермака в отечественной историографии долгое время шли горячие споры, и в конце концов исследователи окончательно запутали своими «бесспорными» доводами эту тему. Пока за дело не взялся историк Скрынников. Он скрупулёзно исследовал свод первоначальных документов, перерыл все доступные архивные собрания и пришёл к выводу, что поход дружины Ермака за Камень начался в 1582 году, а ещё точнее – 1 сентября вышеназванного года.
Новолетие в те поры начиналось не с января, как теперь, а с сентября. Долгих сборов в вотчине Строгановых в Сольвычегодске[22], как о том повествует Строгановская летопись, не было. В строгановских городках на Вычегде и Каме ермаковцам, вопреки утверждениям той же летописи, а вслед за ней и целому отряду исследователей, жить не пришлось. Поход за Камень отряда Ермака был энергичным, по тем временам и срокам почти молниеносным; после непродолжительных переговоров со Строгановыми и сборов Ермак повёл свой полк по рекам Перми Великой на северо-восток к Становому Хребту.
Но вернёмся немного назад, в историю, в те обстоятельства, которые, как нам кажется, и снарядили этот поход казаков в «неведомую Сибирь».
