И вот наконец встретились с глазу на глаз. Князь зачем-то призвал его к себе. В просторной палате, куда проводил его княжеский слуга, никого, кроме Шуйского, не оказалось. Слуга, поклонившись воеводе, тоже вышел. Они остались одни.
Обнялись, как когда-то на Оке.
После нескольких фраз, обязательных для бывалых воинов, которые давно воевали бок о бок, Шуйский вдруг сказал:
– Если Баторий всё же придёт… – сделал паузу и продолжил: – Но как придёт, так и уйдёт. Пскова мы не отдадим. После этого скорее всего будет подписано перемирие. Казна пуста. Войска будут распущены по волостям. Воеводы и атаманы получат новые назначения.
– Атаманы – люди вольные, – заметил Ермак, прерывая, как видно, заранее обдуманную речь князя.
Тот отреагировал молчаливым кивком, при этом не отрывал внимательного взгляда от атамана. Ермак стал догадываться, что Шуйский пригласил его неспроста и то, что в палате более никого нет, тоже неспроста. Тяжёлую турецкую саблю в зелёных ножнах, отделанных серебром, он по привычке пристроил между колен и положил ладони на рукоятку.
– Наказ тебе от государя, Ермак Тимофеевич. Строгановы жалуются, что ногаи и местные остяки и вогуличи нападают на их городки, разоряют соляные варницы, угоняют народ с пашен и селений.
Ермак вопросительно посмотрел в глаза Шуйскому. И тот ответил:
– Государя беспокоит не имущество Строгановых. Если даже они от местных разбойников потеряют многое, то скоро ещё большее наживут. Остяки, вогуличи… – Шуйский махнул рукой. – На этих управа найдётся скоро. Но из-за Камня проникают на Каму сибирские люди. Кучум набирает силу. А для какой надобности? Тюмень не ладит ни с Сарайчиком, ни с Крымом. Все мнят себя великими ханами, царями! Каждому из них снится Золотая Орда, и всяк в ней – царь царей!
– Чужие сны, как чужая жена, сладки.
Шутка атамана понравилась Шуйскому, он засмеялся. Но смеялся он другому. И если бы Ермак внимательно следил за выражением его лица, то заметил бы, что смеялись только губы воеводы, глаза же оставались холодными, неподвижными. Ермак тоже молчал. Ход разговора ему уже был почти понятен. Нетрудно было догадаться, к чему клонит князь. Даже когда собирался казачий круг, Ермак говорил последним, выслушивал всех, а потом поднимал руку.
Выходит, судьбу его и его казаков снова решал царь. И путь им выпадал такой. Сперва идти на Волгу. Там отыскать атаманов, собрать казаков, пополнить отряд, подлечить раны. Пустить весть и на Дон, и в черкасские зимовья, что на Яике казаки затевают большое дело.
Единолично принять такое решение Ермак не мог. Но Шуйский тут же предупредил, что огласке такое предприятие не подлежит. Только трое посвящены в эту тайну: государь Иван Грозный, думский боярин князь Иван Петрович Шуйский и он, атаман Ермак Тимофеевич.
– Значит, чашу сию мимо меня пронести невозможно?
– Невозможно.
И всё же Ермак попросил время на обдумывание.
Время было тревожное. Оно, если вдуматься, и не кончалось. Особенно для казаков. Метались между Доном, Волгой и Днепром, увеличивали счёт своим ранам, пока не получали последнюю, смертельную, где-нибудь под Могилёвом или Венденом, на Переволоке или в Ногайской степи. Только тогда успокаивались в земле братского кургана или прямо в ковылях. Вести свою дружину, в которой с каждым братался в бою, звать в неведомое, не объяснив ни целей, ни всех условий похода, Ермак считал тоже невозможным. А если заведёт их на верную погибель? Какой же ты атаман, раз перед казаком, который доверил тебе всё, что имеет, даже самое дорогое и последнее – жизнь, умысел под замком держишь? Да за это тебе, когда откроется вся правда – а она рано или поздно откроется, – самый распоследний казак вправе прямо на кругу голову саблей снести. А потому сказать надо. Только не сразу и не теперь. Чтобы огласка не пошла. Вот в какую западню, Ермак Тимофеевич, сунул тебя государь своим извилистым и жестоким умом. А ты думал век в поле полевать, по рекам струги править да по берегам шарпать, ногайские табуны в степь угонять да с товарищами дуван делить.
