Живет у любовницы, тоже не слишком свободно.
Что ждет его дома, кто встретит у двери его?
Какая тоска… Но, наверное, Богу угодно.
Всё возвращается на круги на своя —
С коляской я иду легко-непринуждённо,
Как двадцать лет назад, когда моя семья
Ещё не расползлась по миру протяжённо.
Измучен и изгажен лес зелёный
Встречает вновь, приветливо маня.
Смолою клейкою, как бы слезой солёной,
Он лечит раны. Лечит и меня.Сквозь вонь и мерзость близи человечьей
Пробились травы к солнцу и весне.
И я стою, прижавшися к сосне,
Как пёс, зализывая раны и увечья.Я в электричке. Веришь, отпустило?
С народом здесь сливался Пастернак.
И я, в окошко глядя, позабыла
О мелких бедах. Это счастья знак.
Я не в Москве появилась на свет,
И назвать предлагали Лейлой.
Этого дома в Москве уже нет,
Где возникло «Я» под луной.
И одиннадцать лет пронеслось-проползло,
И Москва стала домом моим,
И по ней различалось добро или зло,
Въелся в сердце отечества дым.Здесь далёко я с нею-срослася душой,
Только с мясом меня оторвёшь.
Иногда изумляюсь своею судьбой:
От тюрьмы да сумы не уйдёшь…В серьгах брильянтовых и в куртке сына рваной
Брожу как тень я по аппартаментам
Пустого замка, заколдованого кем-то.
Здесь никого: ни лошади, ни тигра.
Здесь никого: ни рыбы, ни барана.
To Head of the Charioteer of Delphi From “Greece in Colour”, London, 1957{ Куплена на распродаже библиотеки, куда попали случайно }
Возничий мой! Две тыщи с половиной
Лет пронеслось, и вот глаза в глаза
Ты на меня взглянул глазами сына.
Я, замерев, не знаю, что сказать.
Судьба вела нас, и судьба свершилась —
Я протянула руки и взяла
Ту книгу, где лицо твоё хранилось,
Полвека здесь она меня ждала.Мой драйвер, мой водила непокорный
Уйдём и мы однажды в никуда.
А бронзовый весёлый локон чёрный
Переживёт день Страшного Суда.Летит Дассен, как жених Шагала:
«И если бы ты не существовала»…
Дай руку, cheri, мы с тобою вдвоём.
Дай руку, cheri, мы с тобою вдвоём,
Тихонько дотрюхаем и добредём
До самой критической точки.До самой критической точки
Проводят нас наши сыночки.
Что там, на планете иной?И там, на планете иной
Останься, друг милый, со мной.
На чёрных чётких черешках
Власы свисали Вероники.
Синела сень небес сквозь страх,
И дуб вздымался с ядом диким.
И Стивенскриковый спектакль
Одолевал озёрным оком.
Зане зияет зоркий зрак —
Баран-не бык, не будет богом.По трейлу с именем Bull Run
Ползёт с Лошадкою Баран.
Он хоть и болезный,
Но весьма полезный —
То потрёт щетинку,
То почешет спинку.
Лужа всплеснулася пузырями,
След на асфальте бензиново-синь.
Сына нельзя удержать якорями
Рук материнских. Уходит один.
Удушлив аромат, и буйно белопенны
Громадные кусты, растущие внизу.
Сгустились облака, и вздохом перемены
Нагнало следом тучи, несущие грозу.
Тринадцатым числом канун всегда пугает.
Ненастный день пройдёт, и вестником весны
Барашек золотой с Лошадкой загуляет,
На золотых рогах неся златые сны.
Уж четверть с небольшим от стольника пропало,
И впереди зима, хоть климат потеплел.
Но всё ж-глаза в глаза-судьба нас повязала.
И ты парадоксально-опять помолодел.
На кой мне ляд тащиться на Москву?
Здесь хорошо, здесь муж и сыновья.
Но вижу я зелёную траву,
И улетает к ней мечта моя.
И как во сне, я слышу соловья,
Поющего в кустарнике весной.
И снова смысл имеет жизнь моя,
И я хочу домой, хочу домой.Здесь хорошо. Наверно, хорошо.
Будь благодарна, да. Отдай и не греши.
Из серой тучки дождь грибной в Москве пошёл,
А как овсы-то нынче хороши.Там пахнет русским духом. Эта вонь
Блаженна мне и вне московских стен,
Как дым отечества и грязь. И вот ладонь,
Глаза прикрыла, мокрая совсем.
