— Ну а кто заставил меня увековечивать в мраморе это высокомерное ничтожество с кучей недостатков? — возмущенно фыркнул Алкиной. — У всего есть своя цена, друг мой, а моё время и вовсе бесценно, как и вот эти руки, — тут он вытянул вперед обе кисти, демонстрируя их обоим: и наставнику, и ученику.
— Да будет так, — улыбка Реса стала шире, а в глазах снова заплясали те странные искры, — надеюсь, в этот раз цена не изменится.
— Надежда — это дар богов, — поучительно изрек Алкиной, — а теперь оставь нас, ты смущаешь юношу и отвлекаешь меня неуместной болтовней!
— Ухожу-ухожу, — Рес даже поклонился шутливо, направляясь к выходу из комнаты, и Кассандр облегченно вздохнул.
Покровитель его смущал, взгляды, прикосновения и даже слова мужчины были слишком уж двусмысленны, слишком откровенно намекали на то, чего он желает от своего Ганимеда. И это заставляло Кассандра внутренне подбираться, а тело юноши словно каменело, стоило только Ресу прикоснуться к нему. Алкиной понял это очень скоро, потому и старался спровадить Реса из мастерской, резонно полагая, что так работа будет продвигаться быстрее.
А сам Рес, напротив, желал как можно больше времени проводить рядом с воспитанником. Утром они вместе завтракали, потом отправлялись в библиотеку, где Кассандр переписывал свитки, а наставник вел с юношей философские беседы, суть которых рано или поздно сводилась к одному и тому же, к той самой теме, которая была так важна для обоих, только Рес этого желал, а Кассандр — опасался.
Когда пальцы юноши уставали, покровитель отпускал его отдохнуть, а сам отправлялся на Агору — разузнать новости, обсудить новые законы и купить какой-то подарок для воспитанника. Кроме того, он приглашал на будущий симпозиум ближайших друзей, обещая удивить их красотой своего юного возлюбленного, а по возвращении домой снова вызывал к себе Кассандра и не отпускал до самой ночи.
Рес рассказывал о том, как нужно себя вести, чтобы добиться положения в обществе, обзавестись влиятельными друзьями и даже войти в Совет, членом которого Рес был несколько лет назад и гордился этим, полагая, что полностью состоялся как гражданин.
И точно так же гордился он и своим сыном Лаэртом, хвастал его успехами у философов и обещал отправить в Академию и самого Кассандра, если тот проявит надлежащее рвение к наукам. В ответ на все эти посулы юноша только молча улыбался, почему-то опасаясь заглядывать так далеко в будущее — оно неведомо смертным, и только боги знают, что случится завтра. Боги, да еще те, кто удостоен их особой милости и может видеть сквозь время, как Дельфийский оракул.
Однако, таких людей среди жителей Ойкумены единицы, остальные же не видят дня завтрашнего. Благо это или проклятие Кассандр не знал, хоть был уверен в одном — ему бы не хотелось точно знать, в какой из дней Клото перережет его нить. Это было бы знание из тех, без которых жить просто, а вот с ним — наоборот.
И точно так же Кассандр знал, что чувствовал бы себя куда лучше и спокойнее, если бы Рес не входил в купальню всякий раз, когда он мылся, а потом Идей вытирал и умащивал тело юноши маслом. Все эти приятные и полезные для здоровья процедуры теряли львиную долю своей приятности, как только в купальню входил наставник, усаживался в одно из кресел и неотрывно следил за своим воспитанником, откровенно любуясь им. А однажды Рес вдруг остановил Идея, потянувшегося за маслом, и сказал:
— Сегодня я сделаю это сам.
Мальчишка молча поклонился, подал хозяину арибалл и быстро и бесшумно скрылся за дверью.
— Идей — славный малыш, — улыбнулся Рес, глядя на сидящего на ложе воспитанника, — однако его рукам пока что не достает сноровки и силы. Я видел, как он растирает тебя, мой Ганимед, и хочу показать, как это нужно делать. Ты сам почувствуешь разницу, — Рес указал рукой на ложе, и юноше не оставалось ничего, как вытянуться на нем лицом вниз.
Обещанную разницу Кассандр ощутил очень скоро. Ладони раба просто втирали масло в кожу, руки наставника — ласкали. Скользили, гладили, легко касались и тут же — надавливали сильнее, это было что угодно, но не просто дань обычаю. Особенно четкой стала эта разница, когда руки Реса опустились со спины ученика на поясницу, а потом и ниже.
— Мне нравится твоя кожа, Кассандр, — негромко начал Рес, поглаживая невольно напрягшегося воспитанника гораздо ниже спины, — она гладкая, как лучший шелк. И твое тело… оно достаточно сильное и при этом — очень гибкое. Ты не похож на Эвмела, помню, он был изрядным крепышом.
— Говорят, я похож на мать, — как можно ровнее ответил юноша, надеясь при помощи разговора отвлечься от неоднозначного ответа своего тела на эти касания. Мысль о том, что скоро ему придется повернуться лицом к Ресу, пугала и смущала одновременно, и какое чувство было сильнее — юноша не знал. — Но я совсем не помню её, учитель.
