— Вот как? А ты действительно не такой, как бывший отцовский ученик, — улыбка молодого афинянина превратилась в презрительную усмешку, — тот был изворотлив, лжив и куда менее красив. Не раз я спрашивал отца, зачем он взял на воспитание этого мальчишку, но так и не получил вразумительного ответа. Я рад, что сейчас его тут нет, а с тобой… с тобой у нас может получиться стать хорошими друзьями, такими, как Ахиллес и Патрокл.
Сказав это, Лаэрт так же быстро покинул комнату, как и появился в ней, а Кассандр задумчиво смотрел ему вслед, пытаясь понять, что скрывалось за последними словами. Намек? Или это просто разыгралось воображение, вдохновленное благовониями Лаэрта?
Но ведь каждому юноше Эллады известно, что Ахиллеса и Патрокла связывала не только дружба, но и нечто большее, сделавшее горе Ахиллеса от смерти возлюбленного столь огромным, что великий герой мог думать только о мести троянцам, и если Лаэрт упомянул именно эту историю, то…
«То хватит выдумывать то, чего на самом деле нет!» — одернул себя Кассандр и раздраженно сломал в пальцах палочку для письма, сорвав на ней неизвестно откуда взявшуюся злость на… себя самого. Нашел время предаваться фантазиям и мечтам, забыл что ли — его наставник не Лаэрт, а Рес, не вызывающий ничего, кроме страха и пока что слабого отвращения. Да и разве можно любить или даже уважать того, кому ты обязан подчиняться? Пока у Кассандра это не получалось, и юноша очень сильно сомневался в том, что сумеет научиться.
Из монотонных и долгих лекций наставника он уже понял: добиться положения в обществе можно либо при помощи денег, чего у Кассандра не имелось, либо — благодаря особым талантам, в наличии которых юноша тоже сомневался, или же — опираясь на могущественных и состоятельных покровителей. Однако даром ничего никто никому не давал, даже боги награждали смертных за подвиги и особые заслуги, и точно так же обстояло дело в афинском обществе.
Кассандр уже успел принять как данность, что Афродита была щедрой, одаряя его красотой, но от мысли использовать дар богини, дабы обеспечить себе положение и состояние, юношу тошнило. Слишком уж это было похоже на то, чем занимались проститутки, а такой судьбы Кассандр не желал.
Не раз и не два доходили до него слухи, что завидного положения и известности добиваются единицы, остальные женщины медленно, но верно опускаются все ниже, доживая свой век в самых дешевых диктерионах*. То же самое, только еще быстрее, происходило и с юношами, оказывавшими подобные услуги гражданам Афин. Красота и молодость — товар, слишком быстро приходящий в негодность.
Бесконечная череда симпозиумов, обилие вина и бессонные ночи ставили на свежих лицах и телах несмываемые клейма. Тела, через которые проходили многие, старели гораздо раньше, чем задумано богами — это была плата за вроде бы беззаботную жизнь, погружаться в которую Кассандру вовсе не хотелось.
Для себя юноша уже решил, что и дальше будет исполнять обязанности писца, раз уж боги наградили его этим даром — красивым почерком. Это куда более достойное дело, хоть богатым так никогда не стать, но разве в деньгах счастье? Разве десятки или даже сотни талантов могут дать настоящую любовь? Подарить верных друзей? Сделать бессмертным? Нет. Так какой смысл гнаться за ними?
Кассандр собирался покинуть дом наставника как можно скорее, собирался… до сегодняшнего дня. До этой встречи с Лаэртом, почему-то смутившей и до сих пор волнующей, хоть самого молодого господина уже давно нет в комнате, только запах благовоний все еще висит в теплом воздухе, дразня и заставляя чаще биться сердце. Почему? Неужели… это все из-за стихотворения, адресованного афинской аристократке, на которой, возможно, Лаэрт скоро женится? Быть того не может, и строки эти тут совершенно ни при чем!
Просто сегодня удивительно жаркий день, вот и пылает лицо, и дышится тяжело, будто все это время Кассандр не просидел за столом, выводя буквы на папирусе, а пробежал несколько стадий. Да-да, все именно так и было, а потому стоит сейчас сходить к фонтану и охладить разгоряченную кожу, опустить в прохладное серебро пальцы и посидеть так, слушая, как успокаивается сердце.
Решив не откладывать более, Кассандр поднялся и поспешил в сад, надеясь, что там не окажется никого, и он сможет побыть один хоть немного. Сейчас это было попросту необходимо, чтобы разобраться с собой. И ему повезло — у фонтана действительно никого не было, а потому, быстро оглядевшись по сторонам, Кассандр сел на мраморный борт, опустил ноги в воду, а потом наклонился и поплескал в лицо холодной водой, успев увидеть собственные удивленные глаза в водном зеркале, гладь которого тут же разбил рукой.
Мраморный Ганимед смотрел равнодушно и холодно на нарушителя спокойствия, но Кассандру на мгновение показалось, что губы статуи шевельнулись — словно возлюбленный Зевса собрался что-то сказать, но… это была всего лишь иллюзия, рожденная движением солнечных пятен по мрамору. Иллюзия, точно такая же, как и те намеки, которые почудились Кассандру в словах Лаэрта.
