– Понимаете, прекрасно понимаете, – медленно проговорил он. – Думаю, вы прекрасно понимаете, почему я при виде вас остановился.
– Вы… – начала я.
– Ненавижу запах этой мази, когда они копыта смазывают, – резко бросил он, поклонился и исчез прежде, чем я рассмеялась, придумала достойный ответ или даже просто догадалась, что он заманил меня в ловушку флирта – именно туда, куда я пыталась заманить его.
Церковь поняла быстро – со смертью кардинала она лишилась не только величайшего стяжателя, добытчика средств и земель, но и своего главного защитника. Генрих обложил Церковь чудовищными налогами, опустошил монастырские сокровищницы, и церковники быстро сообразили – папа, конечно, духовный лидер, но земной глава куда ближе и куда могущественнее.
Но даже королю не осуществить все это в одиночку. Атаки Генриха на Церковь поддержали те ярчайшие мыслители эпохи, чьими книгами когда-то зачитывалась Анна, они призывали Церковь вернуться к чистой и простой жизни первых христиан. Да и английский народ, несведущий в богословии, не поддержал священников и монахов, встал на сторону Генриха, говорившего о правах английского народа на Английскую церковь. Римская церковь – далеко в Риме, в чужой земле, как раз сейчас под властью императора чужой страны. Куда лучше иметь Церковь, несущую ответственность прежде всего перед Богом, а правит ею пусть, как и всем в стране, король Англии. А без этого какой он король?
Никто, кроме церковников, и не думал оспаривать эту логику. Да и внутри Церкви лишь епископ Фишер, старый, непреклонный духовник королевы, осмелился выразить протест, когда Генрих стал именовать себя верховным главой Английской церкви.
– Не допускайте его ко двору, – потребовала Анна у Генриха.
Они сидели в амбразуре окна в комнате для приемов во дворце в Гринвиче. Анна только слегка понизила голос, не обращая внимания ни на просителей, ожидающих короля, ни на придворных, толпящихся вокруг.
– Вечно он прокрадывается в покои королевы и шепчется с ней часами. Думаете, она исповедуется, а он молится? Кто знает, какие советы он дает, какие козни они строят?
– Нельзя отрицать, она блюдет обряды, – здраво заметил король. – Не будет она плести интриги в исповедальне.
– Он шпион, – отрезала Анна.
Король погладил ее по руке:
– Успокойся, любимая. Я – глава Английской церкви и сам могу заключить наш брак. Почти все готово.
– Фишер выступит против нас, – раздраженно сказала Анна. – И все будут его слушать.
– Не Фишер верховный глава Церкви, а я, – повторил король, смакуя каждое слово. Его взгляд упал на одного из просителей. – Чего вы хотите? Можете приблизиться.
Тот шагнул вперед и протянул бумагу – спор по поводу завещания, который не смог разрешить суд по опеке. Наш отец, который и привел просителя, подтолкнул его в спину – пора обратиться с просьбой. Анна скользнула от Генриха, потянула отца за рукав, что-то прошептала. Просители отошли в сторону, а она, улыбаясь, вернулась на свое место.
Я тем временем раскладывала игральные карты. Оглянулась в поисках четвертого партнера. Сэр Фрэнсис Уэстон выступил вперед и поклонился:
– Смею ли я поставить на карту свое сердце?
Джордж с нежной улыбкой следил за нашим флиртом.
– Вам нечего ставить, вспомните, вы клялись, что отдали сердце, увидев меня в голубом платье.
– Я вернул его назад, когда вы танцевали с королем, хоть и разбитое, но вернул.
– Это не сердце, а старая потрепанная стрела, – заметил Генрих. – Вечно вы отдаете свое сердце, а потом забираете назад.
– Потому что никак не могу попасть в мишень, – ответил сэр Фрэнсис. – По сравнению с вами я никудышный стрелок, ваше величество.
– И никудышный игрок? – с надеждой спросил король. – Играем по шиллингу за очко.
Через несколько дней епископ Фишер заболел и чуть не умер. Трое обедавших вместе с ним скончались от яда, остальные тоже заболели. Кто-то подкупил повара, и он подсыпал яда в суп. По счастью, епископу Фишеру в тот день не очень хотелось супа.
Я не спрашивала, что Анна говорила отцу и что он ответил. Не спрашивала, имеет ли она отношение к болезни епископа и смерти троих ни в чем не повинных гостей. Тягостна мысль: твоя собственная сестра, твой отец – убийцы. Но я помнила, как потемнело ее лицо, когда она признавалась, что ненавидит епископа не меньше, чем кардинала. И вот кардинал умер от стыда, а суп епископа приправили ядом. Вся история, начавшаяся как летний флирт, вырастала в нечто большое и темное, и знать мне об этом совершенно не хотелось. Мрачноватый девиз «Так и есть: ненависть за ненависть», казалось, стал проклятием, наложенным Анной на Болейнов, на Говардов, на всю страну.
