На самом деле, несмотря на недавние события, я далеко не дура. И вообще, я чертовски умная. Поэтому все выходные я провожу дома, собирая все факты и анализируя их. Куинн, конечно, вел себя подозрительно. Он из кожи вон лез, чтобы поговорить со мной. И в последнее время он как-то странно смотрел на меня. Скорее всего, он и правда говорил обо мне с Кэпланом. Он предложил проводить меня до дома и даже не попытался столкнуть меня со скейтборда или скинуть на обочину. Но стремление загладить ошибки прошлого, когда он издевался надо мной и мучил, и влюбленность – это не одно и то же. Плюс ко всему этот старый как мир интерес одеть девицу-изгоя в платье для выпускного. Это же так неправильно, абсурдно, странно и, самое главное, противозаконно. А еще очень соблазнительно. Как желание выдавить прыщик.
Я рассказываю все это Кэплану, когда в субботу мы идем погулять, и он отвечает, что ничего не понял и что если я сравниваю себя с прыщом, то мне нужна профессиональная психиатрическая помощь, а он тут бессилен. Потом Кэплан добавляет, что я, должно быть, читаю слишком много всяких жутких книжек и он конфискует у меня «Джейн Эйр». Я уже собираюсь открыть рот, чтобы признать, что, возможно, действительно нравлюсь Куинну, и спросить, что мне делать дальше, но мне не хочется, чтобы Кэплан решил, будто я питаю какие-то надежды. Я не боюсь опозориться перед Кэпланом. Те времена прошли еще в далеком детстве, когда у меня случилась первая паническая атака, или когда меня вырвало в его машине, или когда он так сильно смеялся, что обмочился прямо в постели. А когда ты не хочешь показать кому-то, что питаешь надежды, это то же самое, что не хотеть надеяться. В воскресенье он пытается уговорить меня пойти поплавать в Литл-Бенд с остальными, но я отказываюсь. Хватит с меня развлечений обычных американских девчонок.
А вечером мама выходит из своей комнаты, чтобы сказать, что звонила бабушка и интересовалась, полностью ли мы оплатили мое обучение в Йеле.
– Я сказала, что да, – говорит она, не глядя на меня.
– Но мы еще не все оплатили?
Мама осторожно касается плинтуса моей двери, словно проверяя, не рассыпется ли он.
– Мы ведь не оплатили его, да? – спрашиваю я.
Она вздыхает.
– Мам.
– Мы могли не уложиться в сроки.
– Ты все сделала, ничего мне не сказав.
– А о чем тут говорить? – Мама слегка разворачивается, как будто собираясь уходить, и становится тонкой тенью в коридоре.
– Я не хочу учиться в Йеле.
И тут она поднимает на меня глаза. Я жду, когда она спросит почему.
– Они предложили оплатить твое обучение в Йеле, – тихим голосом говорит мама.
– Мичиган тоже готов оплатить мое обучение.
Она не двигается. Просто стоит и смотрит в дверной проем моей комнаты.
– Я не хочу в Йель. Я лучше останусь дома, чем буду учиться там!
– Мина, пожалуйста. Уже поздно вести себя как мятежный подросток. И ты же всегда хотела учиться в Йеле.
Если кто-нибудь еще раз скажет мне об этом, я закричу, честное слово. Мама собирается уходить.
– Значит, дело в деньгах? – говорю я.
– Что, прости?
– Ну мне их деньги не нужны, значит, нужны тебе?
У мамы такой вид, словно я дала ей пощечину. Я пытаюсь воззвать к чувству вины, но тщетно. Главное, что я добилась от нее хоть какой-то реакции.
– Дело в отношениях. Мы должны поддерживать связь с ними. С твоим прошлым.
– То есть с папой?
– Мина. – Мама прикрывает глаза ладонью, как будто на нее направили свет софитов.
– Не моя вина, что мы не близки с ними, – отвечаю я. – Ты не можешь отправить меня в Йель, чтобы компенсировать это.
– Я пыталась, – говорит она. – Эти его друзья, их семьи. Дети твоего возраста.
Внутри у меня все сжимается.
– Они по-прежнему приглашают нас на каникулы. Каждый год. Но когда ты сказала, что больше никогда не поедешь с ними, я не стала спрашивать почему. Я не жаловалась. Я знаю, тебе тяжело заводить новых друзей…
Я отступаю обратно в свою комнату и захлопываю дверь. К горлу подступает тошнота, и мне приходится ущипнуть себя за руку, чтобы прийти в себя. Я стою за дверью и жду, когда мама уйдет.
– Мы отдалились от других не только из-за меня, – говорит она из коридора.
Утром в понедельник льет как из ведра, а небо такое темное, что я просыпаю, несмотря на будильник. Я оставила очки в ванной Холлис, и мне приходится надеть контактные линзы, но это незначительное неудобство почему-то так сильно выводит меня из себя, что я игнорирую чашку кофе на столе, оставленную для меня мамой, хотя и понимаю, что это извинение.
Из-за дождя Кэплан предлагает подвезти меня до школы, но он опаздывает, потому что ему пришлось подвозить еще и маму. В машине я держусь довольно отстраненно и жду, что Кэплан укажет мне на это, захочет поговорить и будет шутить, пока меня не отпустит, но он молчит. Я вхожу в класс после звонка, похожая на жалкую мокрую крысу. Все пялятся на меня – наверное, потому что я сильно опоздала. Я сажусь на свое место, бросаю сумку на парту, и тут что-то падает на пол. Это маленький синий слоник, сложенный из бумаги.
