Мы с Кэпланом молча сидим на лестнице. Через какое-то время он протягивает мне фляжку.
– Ты пытаешься шутить? – Я отодвигаюсь от него и щиплю себя за руку, чтобы сохранить самообладание.
Холлис возвращается вместе с Куинном. Вид у него изможденный. Его глаз уже опух. Он смотрит на нас, сидящих на лестнице, словно мы двое наказанных детей.
– Твоя мама тебя ищет, – говорит он коленям Кэплана.
– Через минуту он сможет уйти, – командует Холлис. – Почему ты порвал с Миной? Это из-за Кэплана?
– Да, – отвечает Куинн.
– Что он тебе сказал? – продолжает допрос Холлис.
– Он ничего не говорил. Все и так очевидно.
Я чувствую, как в горле встает ком. У меня длинный список страхов, и самый ужасный из них – что люди прочтут меня как открытую книгу. Что они почувствуют мою слабость, увидят мои изъяны.
– Что? – спрашивает Холлис, глядя прямо на меня. – Что именно тебе очевидно?
Куинн делает глубокий вдох.
– Что они любят друг друга целую вечность, пусть даже пока сами еще этого не понимают, и поэтому я ухожу со сцены, ясно? Я больше так не могу, это уже слишком. Это какой-то нездоровый вайб, ребята, и я хочу, чтобы вы об этом знали. Дерьмовая мыльная опера. Это совершенно ненормально. И мне жаль, правда жаль, Мина, потому что я считаю тебя очень классной, но вам, ребята, просто пора уже заткнуться и быть вместе, потому что вы делаете всех вокруг несчастными, включая самих себя, и я больше не могу в этом участвовать, понятно? Возможно, ты была права. Может, я просто хочу пойти на выпускной один в костюме клоуна. Так что отстаньте уже от меня, мать вашу!
Повисает тишина.
– Прости за лицо, – говорит Куинн Кэплану, а потом обращается ко мне: – А ты прости, что я смеялся, когда парни говорили про тебя всякие пошлости.
– Что они говорили? – спрашиваю я.
– Тебе лучше не знать, – вмешивается Холлис. – Поверь мне. И моему опыту.
– Они говорили, если очень образно, что секс с тобой будет классным.
– И что ты сделал? – Я встаю, чтобы посмотреть на Кэплана сверху вниз. – Кинулся защищать мою честь? А если и правда секс со мной
Я понятия не имею, что заставляет меня это говорить, но на глаза уже наворачиваются слезы. Во мне поднимается гнев, и я даже боюсь представить, что еще может излиться наружу.
Они кричат мне вслед, когда я выбегаю через калитку, пересекаю улицу, влетаю домой, поднимаюсь по лестнице и забираюсь под одеяло, где рыдаю до тех пор, пока внутри ничего не остается. Я плачу, как в детстве, когда еще не умеешь говорить, поэтому просто издаешь какие-то животные звуки, и так громко, как только могу, потому что меня никто не слышит. Все на другой стороне улицы, бесконечно далеко, на чудесной вечеринке в честь моего самого старого друга. Моего единственного друга, который знает обо мне слишком много; который знает все и не может не хотеть оградить меня от остального мира, от обычных людей – или, что даже более вероятно, оградить их от меня.
Спустя несколько часов я переворачиваюсь на другой бок, чувствуя себя мокрой, жалкой и выжатой как лимон, и слышу, как где-то под одеялом звонит телефон. Я игнорирую его, но он начинает звонить снова. Вытащив его, я вижу на экране имя Холлис.
– Привет.
– Привет, прости, но мне нужна твоя помощь.
– Что случилось?
– Я не могла придумать, кому еще позвонить.
– Ты в порядке?
– Да, а вот Кэплан нет. Ты можешь выйти на улицу? Мы здесь, недалеко.
– Сейчас буду.
Я натягиваю свитшот поверх платья, но о том, чтобы обуться, уже не думаю.
Я легко нахожу их, потому что Кэплан издает отвратительные звуки, тщетно пытаясь извергнуть содержимое желудка. Холлис стоит у него за спиной и пытается усадить его, взяв за подмышки. Выглядит она ужасно. Все ее платье испачкано рвотой. Голова Кэплана перекатывается из стороны в сторону. Я сажусь перед ним, чтобы помочь Холлис удержать его в вертикальном положении. Его веки подергиваются, но стоит ему увидеть меня, как он начинает плакать. Его голова падает на мое плечо, он наваливается на меня всем весом и бормочет что-то нечленораздельное.
Я смотрю на Холлис, она смотрит на меня.
– Что произошло?
– Понятия не имею, – отвечает она. – После того как ты убежала, я велела ему надеть чистую рубашку, вернуться на вечеринку и взять себя в руки.
Кэплан уже рыдает на моем плече, продолжая оседать, и я чуть не падаю на асфальт вместе с ним.
– И?
– И он выполнил первые два пункта, а потом выпил всю эту дурацкую фляжку, которую дал ему брат Куинна. Я нашла его в кустах, всего облеванного, он по-прежнему был не в себе, и я заставила его пройтись со мной по улице, чтобы его мама ничего не увидела. Но сейчас ему давно уже пора быть дома, она не перестает звонить ему, а я не могу поднять его на ноги.
Кэплана снова начинает тошнить, и он встает на четвереньки.
– Так, ладно.
Я подхватываю его с одного бока, Холлис с другого, и вместе мы поднимаем его, пошатываясь все втроем.
– Прости, – говорит Холлис.
– Тебе не за что извиняться, – отвечаю я.
– Окей. Давай, Кэп, пойдем.
Он стонет. Его колени подкашиваются, но мы удерживаем его.
– Он даже ничего не ответил, – стонет Кэплан.
