– Ну и ладно, – отвечает Холлис. – Ничего страшного.
Мы медленно идем по улице, практически волоча его на себе.
– Господи, – задыхаясь, говорю я, хотя мы прошли всего двадцать футов, – и когда он успел стать таким огромным?
– Вот почему парней не надо спасать, – отзывается Холлис, тяжело дыша. – Это вопрос физики.
– Он не пришел, – стонет Кэплан.
Мы поднимаем его по ступенькам, и он передвигает ногами уже немного лучше.
– Дверь должна быть открыта, – говорю я, – если Джулия знает, что Кэплан еще не в постели.
Но Холлис уже тянется к ручке. Ей и без меня это известно. Еще бы. Она знает этот дом, его ритмы и этого парня куда лучше, чем я.
Мы заставляем Кэплана переступить порог, шикаем на него и пытаемся отдышаться, когда наверху лестницы загорается свет. Появляется Джулия в пижаме и обводит взглядом открывшуюся перед ней картину: ее сын почти без сознания, а мы с Холлис пытаемся удержать его. Холлис открывает рот, чтобы что-то сказать, но Джулия поднимает руку. Она спускается по лестнице и забирает его у нас. Он падает в ее объятия, наваливаясь на нее всем весом.
– Папа! – рыдает он. – Папа никогда не отвечает. Никогда!
Джулии невероятными усилиями удается поднять его по лестнице. На последней ступеньке она оборачивается к нам.
– Нам очень… – начинает Холлис. – Мо- жем мы…
– Спасибо, – отвечает Джулия. – Идите домой. Ваши мамы, наверное, тоже волнуются.
Когда мы подходим к краю тротуара, Холлис устало садится на асфальт и опускает голову между коленями. Сначала мне кажется, что она плачет, но оказывается, это смех. Я сажусь рядом.
– Ага, будет моя мама волноваться! – говорит она. – Они запирают дверь в полночь, дома я или нет.
– И где ты спишь?
Холлис пожимает плечами.
– Я названиваю одной из сестер, пока она не проснется. Или колочу в дверь, пока кто-нибудь не впустит меня. А что они сделают, посадят меня под домашний арест? На следующей неделе мы выпустимся из школы, и потом я уеду.
– Можешь переночевать у меня.
Холлис смотрит на меня.
– Правда?
– Да. Тем более что мы, считай, почти на месте. И ты сможешь принять душ. От тебя воняет.
– А ты выглядишь так, будто рыдала всю ночь, пока не уснула.
– Кто бы сомневался.
– И что, мне правда можно будет принять душ в два часа ночи?
– Конечно. Моя мама тоже спит, не волнуясь о том, дома ли я.
••
– В этом июне мы словно оказались на острове Нигдешний, – говорит Холлис, когда мы лежим в моей кровати.
– Почему? – Мне не хочется спать, хотя сейчас три часа ночи. Наверное, потому что я недавно вздремнула.
– Потому что все такое волшебное. И сам июнь теплый и искрящийся.
– Искрящийся?
– Нам вдруг стало можно пить шампанское. Но из-за него все ведут себя так, словно не собираются взрослеть. Хотя именно это нам всем и предстоит.
Я какое-то время молчу. Мне стыдно. Я думала, что раз всю свою сознательную жизнь наблюдала за Холлис, то теперь знаю ее как облупленную.
– Ты не согласна?
– Нет, ты права. И еще все эти потерянные мальчишки, которые бросают девчонок, напиваются в стельку и плачут, когда не их черед плакать.
– Точно!
– Тогда ты Венди, – говорю я.
– Нет, Мина. – Она вздыхает. – Как бы я ни старалась, сколько бы ни загадывала желаний на звезды, это ты Венди, а я чертова Динь-Динь.
Я смеюсь. Холлис переворачивается на бок, лицом ко мне, но ее глаза закрыты.
– В детстве «Питер Пэн» был моей любимой книгой. А какая книга была любимой у тебя?
– Хм. «Гарри Поттер».
– Нет, вы с Кэпом читали ее вместе. Какая была только твоей?
– Наверное, «Золушка».
– Классическая хрень.
Мы некоторое время лежим в тишине.
– Ее папа тоже умер, – говорю я. – Наверное, поэтому мне нравилась эта сказка. Боже, я несу сентиментальную чушь.
– Вовсе нет, – отвечает Холлис и, помолчав, добавляет: – Я уже давно хотела извиниться. За то, что сказала тогда, в четвертом классе, про твою обувь.
– Что?
– Когда ты каждый день стала носить черные конверсы, я сказала, что ты не снимаешь их из-за своего отца. Правда, прости.
– Так это была ты?
– Если честно, я в кои-то веки не пыталась быть стервой. Просто я прочитала в книге, что люди носят черное, когда скорбят по кому-то, и я хотела сказать остальным девчонкам, чтобы они перестали дразнить тебя из-за обуви, но ты услышала и расплакалась. Я чувствовала себя ужасно.
– Ничего. А вообще, это даже мило.
– Точно, это же я, – бормочет Холлис, – самая милая девушка на земле.
Мы снова лежим молча.
Я думаю, что Холлис уснула, но она вдруг говорит:
– Ладно, раз мы теперь подруги…
– А мы подруги?
– Да, и раз мы теперь…
– Ты сейчас начнешь петь Popular?
– Заткнись и расскажи мне какую-нибудь тайну.
– Тайну?
– Ну да. Что-нибудь, о чем никто не знает.
– Что ж, ладно. Та женщина, из Йеля, ответила.
– И что она сказала?
– Спросила, какие у меня планы на следующий год. И, по-моему, в первом письме она интересовалась, не хочу ли я отредактировать свое эссе и продать его. Ну, в смысле издать.
Холлис садится на кровати.
– В смысле? Где она его прочитала?
– Какое-то время назад со мной связался человек из комиссии по вступительным экзаменам и попросил разрешения включить мое эссе в какое-то пособие. Типа как…
