На подходе к Родовому Гнезду Вейр я с удивлением замечаю — вот по бокам выложенной булыжником дороги протянулись столбы. С одной стороны — висят распятые и возле плеча каждого прибит вырезанный язык, дабы хулой, да проклятьем посмертным не могли навредить прохожим, многие жертвы еще живы, а с другой — повешенные. Отчего вид раскачивающихся тел с распухшими бескровными лицами, свороченными под углом шеями, всегда вызывает у человека больший ужас и омерзение, чем вид самых кровавых убийств? Ну, раз только за исключением расчленения.
Стараясь не замечать, я пошел дальше и повстречал сидящего на табурете смотрителя, на валуне перед ним располагался глиняный кувшин и коврига хлеба с сыром на тряпице. Мы разговорились.
— Да это шайка бессердечных грабителей, — пояснил он, — не долго давала покоя, нападая на Вейр, да оградят его боги предков! Они пришли откуда-то извне и отличались особой жестокостью. Никого не щадили! Убивали, насиловали, поджигали и угоняли скот. Даже вспарывали животы беременным женщинам, чтобы пожрать теплый нежный плод. Сырым или зажаренным на вертеле с подрумяненной хрустящей корочкой. Ныне всем извергам воздалось по делам своим. Правитель созвал суд, и тот выслушал и присудил каждого подвергнуть умерщвлению в зависимости от степени тяжести вины.
Я поговорил еще со словоохотливым сторожем, потом он предложил разделить с ним трапезу и, порывшись в мешке, достал еще кое-какие овощи. Оставив меня приглядывать за вещами, он отлучился ненадолго, а, вернувшись, приволок великолепный кусок свежего сочащегося мяса. Однако, будучи не в состоянии дать определенного ответа относительно его происхождения, получил вежливый, но настойчивый отказ. Обидевшись, тем не менее, он прогнал меня прочь, плюясь в негодовании, клевеща и угрожая в след. Не имея желания ввязываться в бессмысленную перебранку, я поспешил удалиться, опасаясь, что гневные вопли привлекут скорую на расправу стражу.
В следующий раз я посетил Теркн аж два года спустя. Когда я вступил на городскую площадь, большие песочные часы на фасаде каменного дома собраний отчитывали тридцать третью четверть второго дня месяца Рака, что в годе Дракона. Давно ушли с неба те, что дали названия древним месяцам и годам, поглощенные мерцающим багровым маревом. Но хранители времени, принадлежащие к обособленной секте, все продолжают вести свой скрупулезный отчет, давно превратившийся в никому не нужный малопонятный культовый обряд. Большинство населения живет просто, подчиняясь естественным приливам жизненной энергии в Дни Сияний, пробуждаясь, и вновь впадая в тягостную дремоту до начала цикла следующего.
Еще при входе в город мне повстречались покидавшие его телеги до верху груженные тельцами мертворожденных и нежизнеспособных уродцев, появившихся в последние такие дни, закончившиеся буквально вчера.
А пришел я на ежегодный праздник Выживших.
И случилось тогда знамение великое. Вот, в небе появился как бы человек, носивший белые одежды, держащий свиток, в который записывал что-то, и другой, чей образ неописуем, могуч и страшен, имеющий книгу раскрытую. Тогда раздался громовой глас, сила которого повергла собравшихся наземь, разметала базарные прилавки и сорвала шпили высокие, шпили крепкие, зазубренные и горделивые с палат княжеских.
Охнули, казалось, сами недра земные, пыльные и опустошенные, а из храма донесся грохот, как если б что-то громоздкое рухнуло, разбившись на тысячу и один кусочек. Сделались в небе кровавом громы, и вскричали мы от ужаса от смысла тех слов. А после забыли, и кончилось все, оставив лишь тягостную безысходность.
Тут из храма прибегает служка, и, захлебываясь слезами, поведал, что землетрясение сбросило с постамента и безжалостно погубило знаменитую наидревнейшую статую Эталона, украшенную металлами всех цветов.
Празднество обратилось в скорбь, смятение и отчаянье. Тогда призваны были жрецы всех культов и храмов, дабы исполнили все надлежащие обряды свои: пели псалмы, камлали, бичевали дерзкую землю, плевали в прогневившие небеса, но заклятье злое все равно не снималось. Хотели тогда утопить всех лжеслужителей в колодце, но тут обнаружилось престранное — на челах одних прихожан проступили непонятные печати, с другими, и было таких множество, ничего не случилось.
— Виновники, колдуны и злопыхатели! — возопили, цепляясь за соломинку, брызгая слюной, уже схваченные скорыми на расправу жрецы, указывая скрюченными пальцами в странные знаки.
