На широкой кровати под откинутым желтым балдахином сидел Эммануил, гнойный отпрыск князя Кнегтского, незаконный правитель Теркна, похититель, растлитель, злодей и …. На смерть перепуганный не лишенный привлекательности темноволосый молодой человек стройного телосложения в одной кружевной ночной рубахе до пят. Рядом обхватив колени, застыла в позе покорности своей судьбе полуобнаженная женщина.
Она.
Княжна.
Возлюбленная дама сердца, нежно ранящая стрела в груди моей, шелковые путы на дланях, пьяный дурман в голове.
Кларисс!
Сердце мое пропустила удар. Второй.
Ударило, посылая волну сладкой дрожи по всему телу. Я шумно выдохнул.
И тут раздался выстрел. Я схватился за шею, и, обратив свой взор к Эммануилу, зарычал, алча его погибели. А он, убедившись, что оружие не принесло ему пользы, отбросил короткую двуствольную коробочку и выдернул из-под подушки две хилые палочки скрепленные крестообразно, и загородился ими.
Я ожидал чего угодно только не подобного нелепого поведения зажмурившегося ничтожества, вдохновенно бормочущего какие-то заклятия над жалким амулетом, видимо, бедный князек тронулся умом, узрев свой рок. Торжествующе захохотав, я шагнул, намереваясь, раз и уже навсегда покончить со всем этим.
И вдруг рев жути, потустороннего ужаса потряс меня изнутри. Мое сознание готово было разорваться на части, ноги не слушались, когда мертвые, заметавшись в истерическом припадке, потащили меня назад, прочь из комнаты. Бежать, спасаться, укрыться в лесу, зарываясь в спасительную землю! Еще никогда с той роковой ночи сделки я не ощущал такого животного нечеловеческого ужаса. Да и способно человеческое существо испытывать такой всепоглощающий ужас, в котором ощущалось предчувствие окончательного уничтожения? Пустяковые прутики причиняли физическое страдание, жгли внутренности. Но почему? Стоп! Это не мой страх. Сгиньте, я довершу задуманное! Невозможно! Спасаться!
— Ну, уж нет, твари! — меня выволокло в коридор, но я, борясь с
Не долетев, светильник упал и перевернулся, масло разлилось по постели и занялось огнем. Не выпуская амулета, Эммануил попытался неуклюже сбить пламя, которое уже по балдахину грозилось перекинуться на портьеры и дальше. Воспользовавшись моментом я подскочил и подхватив вздумавшую почему-то сопротивляться Кларисс вынес в коридор, захлопнул дверь и привалился спиной, не обращая внимания на толчки и горестные призывы изнутри, где остался правитель.
— Сгори предатель! — крикнул я ему.
— Нет! Пусти, чудовище! — Кларисс рыдала и рвалась обратно.
Чудовище? Здесь нет никого кроме нас, не бойся милая, я не дам в обиду тебя никому, защищу от всех козней мира! Должно быть это просто шок.
Я взял ее за плечи, чтобы успокоить, но она продолжала вырываться и кричать. Я не замечал ничего. Первое прикосновение, какая награда за долгое расставание, я касаюсь Ее, как мог простой парень из селения мечтать о таком — держать в объятьях саму княжну, прекрасный бутон Теркна!
— Пусти меня, зверь! Чудище! Эммануил! На помощь! Да отзовитесь же кто-нибудь! Любимый! Бог мой!
Любимый? Очнувшись от грез, я увидел заплаканное лицо Кларисс, моей милой Кларисс, которая настороженно и чуть удивленно глядела на меня. Я восхитился — не робкого десятка она больше не сопротивлялась, стояла спокойно. Я поспешно отдернул руки.
— Что, что он сделал с тобой, госпожа? Он похитил тебя, обесчестил, обижал, так было? Прости, что так долго не приходил, я жаждал всей душой, поверь! Ты узнаешь меня? Я видел тебя на турнире, и потом сразу после Дней Сияния, когда мне показалось…
— Душой? А какой душе говоришь, вылезшая из ямы тварь? — с жаром перебила Кларисс, отстраняясь.
В ее горящем взоре я читал отвращение, которое постепенно сменялось узнаванием.
— Погоди, так это ты, тот нелепый отрок, хотя и милый в своей наивной простоте, — она потянулась, словно хотела коснуться щеки, но отдернула руку. — Но где же тот свет, что шел из твоих глаз? Я вижу лишь омут, где черным-черно, что случилось с тобой, как превратился ты из благородного юноши, презревшего коллективное безумие в убийцу и живоглота?
Я не понимал, был сбит с толку, долго накопленные признания и дифирамбы восхищения рвались наружу, но застревали в онемевших устах.
