Она лежала, в чем мать родила поперек примитивного наспех сложенного из камней жертвенника, такая свежая, невинная и неожиданная. При виде юной черноволосой девчушки память моя всколыхнулась, рождая из мутной трясины подобные образы, названия. Я застыл пораженный, словно поток черной сукровицы прошедших дней выливала на меня переполненная чаша души, где-то там рождая первые проблески старого сознания. Я оглох и ослеп в круговерти убийств, треске суставов, хрящей, криков о помощи и воплей радости, я тянулся к нему далекому и чистому, сплывающему мне навстречу образу, как вдруг случилось
Земля взметнулась сбоку от меня, как оказалось, лишь слегка присыпанной тканью, и из искусно замаскированной ямы на меня выпрыгнул здоровенный детина, урод, настоящий циклоп. Нижняя часть его рожи от рождения была скособочена вправо, в то время как верхняя неудержимо съезжала влево нависающими складками кожи. Единственный безумный глаз вращался поверх крохотного кривого носа. Издав пронзительный и вполне осмысленный клич, противник наотмашь рубанул топором.
От удара я покатился. А циклоп уже стоял надо мной, снова замахиваясь. Я встряхнулся и успел врезать ему в пах ногой.
— Упппфх! — пропыхтел он, согнувшись.
Я без промедления подхватил выроненный топор и обрушил на склоненную голову, расколов, как гнилой орех. А навстречу уже бежали со всей прыти повыбравшиеся из засады остальные охотники. Прицелившись, я запустил оружие в спешащего на выручку воина, и, не дожидаясь результатов броска, прыгнул на следующего, подмял под себя, только хребет хрустнул, отпрыгнул от просвистевшего копья, приземлился еще на кого-то и, не глядя, задрал.
Тут что-то ударило меня в затылок, раз, другой, третий. Содрогаясь от ударов, полуслепой от боли я взревел от бешенства и несправедливости, охотники, не мешкая, набросили пропитанную липким клеем сеть, я закрутился волчком, окончательно запутавшись, повалился.
Когда я более-менее пришел в себя, то увидал сквозь ячейки сетки обступивших солдат, оживленно обсуждавших что-то, слова не доходили до рассудка сквозь звенящую, стенающую стоголосую завесу. Вот по команде невысокого усатого офицера солдаты расступились. Вперед вышли четверо, несущие странные длинные трубки, которые нацелили вниз. Предчувствуя недоброе, я задергался еще сильнее, из раструбов на концах трубок полыхнуло, и тут же словно все громы мира ударили в мое бедное тело.
Мертвые выли во мне от мук отчаянья и безысходности, почуяв близкий конец. И я вместе с ними. Облако дыма застилало взор, а я ожесточенно пережевывал волокно сети. Когда он рассеялся, я разглядел тех четверых, лихорадочно возящихся со своими орудиями.
— Ружья к бою! Целься! — истерично прокричал офицер.
Я подпрыгнул, в последнем усилии разорвав удерживающие путы, грянул залп. Жгучие куски металла, о подлость, заманившие вменяя в ловушку, возмездие и аз воздам!
Замелькали, взметнувшись, мечи, но я вырвал уже из рук ближайшего ружье и бил им пока оно не погнулось. Отбросил бесполезную кривую трубку, кто-то запрыгнул на меня сзади, норовя ножом пырнуть в глаз. Спереди атаковал, размахивая, саблей, офицер, чуть в стороне двое вновь целились из ружей.
Увертываясь от мельтешащего лезвия, я ухитрился, заведя назад руку, нащупать подбородок насевшего, и рванул, что есть сил. Голова, крутясь, полетела прямо в лицо офицеру, оросив брызгами. Сгусток огня ожег мне грудь, другой пролетел мимо, опалив волосы. Обернувшись, я схватил труп и запустил им в стрелявших, и вовремя. Оправившийся офицер уже заносил саблю. Я заслонился рукой.
Удар и сабля ломается, а кисть беспомощно виснет на полоске багрового мяса. Взвыв, я невредимой конечностью поймал осколок сабли и вонзил в лицо офицера.
Из последних сил я тщательно проверил лежавших и задушил раненых. Я напился крови, я выпил ее должно быть несколько ведер, но ни капли не вытекло из меня. Как из той мерзкой лохматой пиявки. Я превратился в одного из них. Я осознал очевидное внезапно и совершенно четко…
Но ничего, я вернусь и отомщу. Всем. Глубокой ночью я дополз до пещеры и завалился на кучу пепла, служившую мне постелью.
Когда я проснулся, первой мыслей моей было об оставшихся врагах. Второй — дикий, разрывающий на части изнутри голод. Мертвые глодали внутренности. Доковыляв до поляны, я застал лишь обглоданные зверьем кости. Шатаясь и падая, я брел по дороге, громко проклиная живых и мертвых, ведя ожесточенный спор, как могло бы показаться со стороны, с самим собой.
