Андрея возмутило это нахальное вторжение Обозова в их с Полиной, беседу, особенно ему не понравилась безапелляционность его поведения и рассуждений.
— Однако, дорогой Сергей Петрович, позволю себе не согласиться с вами. Одного, навсегда данного счастья не бывает в жизни почти никогда. Другое дело, что у нас рассуждать об этом публично не принято. Считается, что иметь еще раз счастье — это уже слишком, это аморально, безнравственно.
— О каком счастье ты говоришь? Ты, человек, который по рукам и ногам связан семьей, даже права не имеешь думать об этом. — Обозов встал и, повернувшись лицом к Андрею, с некоторым нажимом продолжил: — Семья — вот наше наипервейшее счастье. И если случается в жизни такое, что кого-то, допустим, встретил, даже полюбил, не позволяй себе вольностей, потому что этим ты обкрадываешь свое первое счастье. А это не наши нормы жизни. Я, например, никогда не позволяю себе расслабляться, потому что знаю — несвободен. Хотя как иные рассуждают: иногда, дескать, не грех и пофлиртовать, все равно никто не узнает. Да разве в этом дело! А как же совесть? А правила морали? Они, сам знаешь, против всевозможных отступлений. И махать рукой на это не следует. Жить в обществе и быть свободным от него нельзя, — распалялся все более Обозов, и в этой его патетике нельзя было не уловить некоторой нарочитости, отчего невозможно было понять, искренне он говорит или ерничает.
Неожиданно около спорщиков появился один из работников санатория, фамилии которого Андрей не помнил, но от Полины знал, что он по национальности грек. Он только переглянулся с Полиной, как она, посерьезнев, деловито поднялась.
— Даже страшно начинать спор на такую тему, — сказала она заученно-вежливым тоном, каким обычно говорят все работники, имеющие дело с клиентами, и ушла вслед за греком.
Заметив этот быстрый разговор взглядов, и без того рассерженный Андрей с неприязнью подумал, что между греком и Полиной может что-то быть. Он решил, что спросит ее об этом при очередной встрече. Теперь же он еще больше рассердился на Обозова и хотел даже сразу сказать ему в лицо то, что знал о нем от Полины, но решил повременить, чтобы сберечь свои козыри для решающего момента.
— Ты говоришь. Сергей Петрович, что жить в обществе и быть свободным от него нельзя. Кто спорит? Все правильно. Человек в обществе, как спица в колеснице. Он более чем предостаточно закрепощен отвлеченными понятиями типа «должен», «обязан», «имеет право», «не имеет права» и т. п. Свободным человек, увы, становится лишь на том свете. Но зачем ему нужна такая свобода? По-моему, у человека есть одно назначение — жить! А счастье — оно либо есть, либо его нет. Оно не может быть моральным или аморальным. Оно естественно, потому что это потребность человеческой природы. Не знаю, как тебя, а меня такое счастье окрыляет. И еще как.
— А представь себе, — Обозов закурил, хотя курить в фойе было не положено, — что будет, если все для окрыленности начнут искать счастье не в семье, не в работе, а где-то на стороне, со случайными женщинами, в случайных встречах и связях? О-о! Даже вообразить трудно. Скажу определенно: начнется что-то страшное. Кого же мы тогда воспитаем? Какой пример покажем нашим детям, внукам? По-моему, все-таки не следует так легко соглашаться идти на поводу у природы. Иначе мы снова потянемся в леса. Это старо.
— Да не в этом дело! — Андрей с досадой поморщился. — Говорить категориями всеобщности на эту тему — значит заниматься демагогией. Это как озарение, вдохновение, на худой конец болезнь… Но от природы нам не уйти. Она специально и предусмотрела влечение людей друг к другу, чтобы сохранить на земле жизнь. Представь себе, что будет, если каждый из нас начнет глушить в себе чувства? Какая же серая, нудная, как понедельник, жизнь наступит! Она потеряет для человека всякий смысл. И тогда цена больших рассуждений о человеке в обществе станет равна самой себе, потому что это не что иное, как трескотня, которой у нас и без того хватает. Человеку ничто человеческое, как говорит нам классика, не должно быть чуждо.
— Что ты хочешь этим сказать? — Обозов даже протрезвел от такого напора. Словно прицеливаясь, чтобы выстрелить поточнее, он прищурился и не без вызова спросил: — Не забываешь ли ты, Андрей Васильевич, в каком обществе мы живем? Ведь у нас есть мораль, нравственность. Есть закон о семье и браке. Есть Конституция, наконец. Куда прикажешь их употреблять? Ну у тебя и теория! Вот уж никак не ожидал. От тебя — и такое услышать?
— Да бросьте, Сергей Петрович, приплетать мне то, чего нет, — возмутился Андрей. — Я совсем о другом. Мне кажется, что человек должен не только работать как вол, не только рассуждать о назначении человека на земле, о нравственности, о морали. Ведь как мы живем?
