— Наконец-то! — радостно воскликнула Полина. — Надеюсь, теперь-то ты понял, как это хорошо во всех отношениях. А если так, то все теперь должно быть просто замечательно. Я имею в виду нас с тобой. Все главное в тебе, в том, чтобы ты бросил пить. Совсем бросил. Я ведь тебе несколько раз говорила и говорю об этом как медик: все дело в водке. В этой заразе. Неужели тебе водка дороже меня? Ты, видимо, забыл наш уговор, что был год назад. Напомню: год назад я обещала — и не отказываюсь от своего обещания — родить ребенка. От тебя, Андрей, от трезвого, здорового. Мне нелегко напоминать тебе об этом. Но я перенимаю опыт старшего: учусь жить, как хочу. Сегодня сватался ко мне один шофер. Он техникум заканчивает. Смотрите, Андрей Васильевич, я человек свободный. Как птица. Могу и улететь. Поэтому ставлю условие: больше не пить ни грамма. А в остальном — живите по своему распорядку. Мне такой распорядок нравится. — Полина обняла его, не торопясь приласкала, потом крепко расцеловала, и Андрей не выдержал, бросился запирать дверь, оставил в замке ключ и быстро задернул шторы.
— Сначала любовь! — указал он рукой на кровать. — А ужин и кино подождут.
Полина, как и всегда в таких случаях, покраснела и стала раздеваться.
Страстно целуя и чувствуя, как нарастающий вал, приближение неодолимого желания. Андрей увлек ее на кровать и, придерживая за бедра, вошел в Полину, начал неторопливые толчки, и она вскоре сладостно застонала, как от боли или первородного изумления, закачала головой из стороны в сторону и сникла; оба не заметили, как наступило просветление.
Потом они долго лежали и тихо ласкали друг друга. Поужинав, снова предались любовной игре, решив в кино не ходить… Собравшись проводить Полину домой, Андрей в порыве благодарной нежности сказал растроганно:
— Если родишь мне сына, я буду знать, что не зря жил на свете. И в то же время, милая Полинка, рождение сына для меня — это очень непросто. Оно может круто изменить мою жизнь и вызвать столько непредвиденных последствий, что я, быть может, стану самым несчастным человеком. Как ни крутись, а мне, вероятно, еще придется выдержать и пережить очень многое.
— Почему ты так говоришь? — удивилась Полина.
— Потому что я кэн. Я умею считать. Вот когда ты все просчитаешь и взвесишь, тогда поймешь, что я имею все основания сказать тебе это.
— Может быть, — немного подумав, печально согласилась она.
Чувствуя душевную и физическую удовлетворенность от своей близости, они выпили чаю, неторопливо собрались и отправились гулять по ночным улицам курортного города.
По заведенному для себя правилу Полина не приходила к Андрею, когда было ее дежурство. И Андрей, к концу недели выработавшись до последних сил и близко к максимуму выполнив намеченное, с нетерпением ожидал ее, даже начинал сердиться, что она к нему не приходит, но сразу и успокаивался, понимая, что этим делу не поможешь. Тогда он принимался анализировать ее действия и вскоре приходил к выводу, что она всегда поступала правильно: ей незачем было компрометировать себя на службе. И права сердиться на нее у него не было. Она умница, и надо дорожить знакомством и близостью с ней как самым прекрасным, что еще отпущено на земле.
Встреча с Полиной, как и было условлено, состоялась после ужина в фойе, когда там уже никого не было, — отдыхающие любят уединяться, кто по комнатам, кто на прогулке перед сном.
Андрей с Полиной уселись на большой диван с вычурными резными ножками и такими же подлокотниками и весело болтали. Всякий раз выбирая момент, когда не было слышно шагов и не громыхал лифт, Андрей иногда осторожно целовал ее в щеку, потом вопросительно заглядывал ей в глаза и говорил с сожалением:
— Сколько времени сидим. Может, ко мне поднимемся, а?
— Мне нельзя. — Она глядела на него печально-виновато, и это было трогательно. — Я на работе, и подругу предупредила, если что, то я здесь. Сегодня опять дежурит тот самый тип, который очень и очень лютует. И в случае чего меня с работы просто-напросто попросят. И не попросят даже, а выгонят — громко, с оглаской на весь город, как здесь обычно любят делать. Спрашивается: зачем нам это? Или вам не нравится сидеть со мной рядом, Андрей Васильевич?
— Вы ошибаетесь, Полиночка, и делаете неправильные выводы. — Андрей немного отстранился от нее. — Сидеть рядом и говорить с такой женщиной, как вы, тем более изредка целовать ее, это, конечно, большое счастье.
Бурча какую-то песенку, к ним уверенно подошел Сергей Обозов, коллега Андрея по работе, гладко выбритый, модно одетый и чуть-чуть навеселе. Присаживаясь и оглядывая Андрея с Полиной, наклонился почти к самому лицу Андрея — такая была у него дурацкая привычка, — поинтересовался:
— О чем спорите? Наверное, о счастье. Как поется в песне: «…наше счастье на три части разделить нельзя». Вот так-то, дорогие мои. К сожалению, Андрей, наше счастье с гербовой печатью. И, опять-таки к сожалению, полагается нам оно всего одно. — И Обозов, очевидно, с намеком на некоторое значение, начал негромко напевать, дирижируя себе, мелодию вальса Штрауса «Сказки Венского леса».
