— А у меня есть другое предложение! — неожиданно привлек к себе внимание лучший токарь института Абрамов. В темно-синем поношенном костюме, в серой фланелевой рубашке, подтянутый и опрятный, он на любой вопрос всегда имел свою, иногда в корне отличную от других точку зрения. Абрамов не торопился, внимательно посмотрел на Кирсанова, потом на Петрову и продолжил: — Я тоже отец двоих детей. И знаю, как нелегко их вырастить. Поэтому мордовать, тем более выбрасывать человека за борт — я не согласен категорически. Это негуманно. Разве такое большое преступление, что у Лопатьева родился сын? Пусть на стороне. А если подумать? Лопатьев не один такой. Однако, скажу вам откровенно, он восемь лет поступал по-человечески. Такое встречается тоже редко. Я к чему, товарищи? А вот к чему: вина Лопатьева есть. Но не такая уж она аморальная, как мы говорим. И он пережил ее глубоко. Седой стал. Предлагаю объявить ему строгий выговор. И поддерживаю предложение секретаря партбюро Лучинкина о невозможности пребывания Лопатьева на руководящей должности. Это большое наказание. А в остальном он уже наказан. Жизнью. Еще неизвестно, чем все кончится. Главный вопрос — с кем быть? — решать будет он сам. Это не наше дело.
«Вот и защитник нашелся, — с горькой иронией слушал Абрамова Андрей. — Даже не ожидал. А шеф скажет что-нибудь или нет? Лучинкин уже сказал. Он всегда, не только сегодня, старается все подвести под букву устава. Его педантичность не знает предела. Однажды Петрова опоздала на заседание бюро: у нее был отгул, и пока она добиралась на трамвае, который пришлось прождать гораздо больше, чем по расписанию, да на автобусе, у которого лопнул баллон, задержалась в общей сложности на четыре минуты. Лучинкин к этому времени уже объявил повестку заседания и выступал с информацией по первому вопросу. Увидев Петрову, запыхавшуюся, извинившуюся, все же предложил указать ей на недисциплинированность. Так что от Лучинкина ждать другого было нечего. И только шеф, как старый лис, пока выжидает. Мудрый мужик. Но обязательно что-нибудь скажет. Просто выжидает, когда силы разделятся на два лагеря, когда не говорить уже нельзя. Что-то дальше будет?»
И в этот момент взоры всех устремились на правый край стола, где сидел директор института Булатов. Мощный, статный, хотя года у него были преклонные, с большой седой головой, твердым взглядом и волевым подбородком, он уже своим видом внушал уважение. И Лучинкину не потребовалось даже представлять его, Булатов практически сам дал себе слово.
Все притихли, насторожились, не скрывая искреннего интереса.
— Я согласен с выступающими, — начал Иван Сергеевич. — Но в одном: в оценке сути проступка Лопатьева. Действительно, случай неординарный. Не укладывается в сложившиеся у нас понятия о нравственности. Противоречит всем нормам нашего бытия, тем более Устава партии. За это следует наказать. Но как? Вопрос очень сложный. Поэтому наша задача в том и состоит, чтобы обстоятельно все обсудить, взвесить и принять такое же неординарное решение. Два предложения уже поступили. Что я могу сказать про первое? Исключить из партии, вероятно, можно было тогда, когда Лопатьев стал отцом незаконнорожденного сына. Но у палки всегда два конца. С тех пор прошло восемь лет. И сегодня нам стало известно, что избранница Лопатьева — а по всему чувствуется, что это порядочная женщина, — куда-то уехала. И никому, кроме родителей, адреса своего не оставила. Учитывая, что Лопатьев к ним уже ездил, можно считать, что он все-таки хотел в той семье остаться. Но попытка его оказалась неудачной. Однако факт остается фактом: женщина сама, не дожидаясь инициативы со стороны Лопатьева, хотя в душе наверняка надеялась на это, приняла решение. Нашла выход из тупиковых с Андреем отношений.
Булатов поправил гривастые волосы, окинул взглядом членов бюро и задержал его на Лопатьеве.
