В тот же вечер была подписана бумага о смещении Дитерихса с поста главнокомандующего всеми колчаковскими силами (он занимал этот пост формально, все дела за него вершил Лебедев), на его место был назначен командарм-три – Сахаров – серый генерал, которому не армией бы командовать, а максимум – батальоном.
Командармом-три стал Каппель. Адмирал не забыл его и, несмотря на протестующие телодвижения Лебедева, подписал такое распоряжение.
В окно проскользнул вечерний солнечный лучик, пробежался по адмиральскому столу. Колчак не удержался, улыбнулся. Это была первая его улыбка за последние полторы недели.
Начальник Ставки не отрывал взгляда от документа о новом назначении Каппеля, под которым адмирал поставил свою подпись.
– Напрасно, выше высокопревосходительство, – пасмурнея лицом, произнес Лебедев, – вы допустили ошибку.
– Я допустил ошибку в другом – в том, что слишком поздно подписал это распоряжение, – сказал Колчак, захлопывая папку с приказами. – Я вас не задерживаю.
Лебедев ушел. За окнами летали белые мухи, мело, зима в этом году пришла ранняя. Чувствовалось, что она будет жестокой. По пустынной улице, задирая голову, храпя и раздувая широкие ноздри, промчалась неоседланная лошадь – сорвалась где-то с привязи и теперь стремилась удрать подальше от людей. Следом за лошадью пронесся кудрявый снежный столб – это черт проехал на своей персональной карете.
Пахло разорением, бедой, слезами, кровью.
Белые продолжали отступать, смена главнокомандующего ничего не дала: Сахаров был еще более слабым генералом, чем Дитерихс. Правда, умел лихо носить мундир – с этаким юнкерским пижонством – и ловко подхватывать золоченую саблю, чтобы забраться в автомобиль. Обстановка на фронте становилась все хуже и накаленнее. Не успел Каппель вступить в командование частями Третьей армии, как армия оказалась прижатой к дымящемуся черному Иртышу – еще немного, и люди будут опрокинуты в воду.
Пришлось срочно организовывать оборону. Из подручных, что называется, средств. Без окопов. Мерзлую крепкую землю можно было взять только ломами. Ножами, штыками рыли норы, переворачивали телеги, обкладываясь колесами, бревнами, камнями, разворачивали пушки. По чугунно-темной воде Иртыша стремительно плыли льдины. Слишком уж быстрая, слишком страшная и своенравная эта река – нет на нее окорота. Отступающие части едва сдерживали напор красных.
Переправ не было. С низких, по-гнилому вспученных небес валил пышный снег. Нужен был хороший мороз, а им пока и не пахло, под ногами что-то противно хлюпало, окостеневшая мерзлая земля словно была полита из ведра чем-то противным, похожим на помои. Люди матерились: было невмоготу. Один из офицеров – артиллерийский прапорщик, у которого не выдержали нервы, притиснул снизу к подбородку браунинг и снес себе половину лица. Когда к нему подбежали, прапорщик сидел, прислонившись к телеге, без головы, в левой руке он сжимал записку: «Закопайте меня здесь, на берегу Иртыша. Я буду оберегать души тех, кто тут погибнет».
Пришлось взяться за ломы, чтобы расковырять землю и похоронить артиллериста.
А река не хотела уходить под железный прозрачный панцирь – по ней целыми охапками, громоздясь, плыла шуга, иногда рядом с берегом проскальзывала перевернутая вверх брюхом рыба.
Несколько солдат плюхнулись на берегу на колени, вздернули вверх бородатые лица:
– Господи, помоги! Не дай сгинуть!
Крестились они истово, широко.
Помогло – к ночи небо вызвездило, затрещал морозец, деревья от него тоже затрещали; в кромешной темноте, вязкой, колдовской, убого освещенной кострами, Иртыш встал, уже утром по нему побежали повозки, поначалу легкие, потом потихоньку потянулись люди, а вечером стали переправлять «товар» потяжелее, хотя до артиллерии дело пока не дошло.
Последним через Иртыш переправился штаб Каппеля.
Новый главнокомандующий очень скоро отказался от мысли сделать Омск неприступной крепостью (весь город был оклеен листовками, хвастливо объявляющими, что Омск неприступен, бумагу на листовки отпустили качественную, омичи ее очень любили, ею хорошо было подтирать задницу, не было общественного сортира, где бы на гвозде не красовалась стопка этих листовок); придя к адмиралу, генерал Сахаров заявил, что Омск не удержать – наступила пора оставить город.
Надо было видеть лицо адмирала, поверившего этому суетливому краснолицему старику, – впрочем, на адмирала в этот момент лучше было не смотреть. Зрелище было печальным. Колчак готов был заскрежетать зубами, только зубов у него почти не осталось – потерял на севере, во время полярных походов.
– Вон отсюда! – только и выдохнул он.
Сахаров исчез.
