Простые вопросы, простые ответы, но как много скрыто в них всего, какое тепло они вызывают… Серые глаза Тухачевского потемнели от нежности, он кивнул жене, наклонил голову, чтобы скрыть возникшую минутную слабость. Маша приподнялась на цыпочках и поцеловала его в ровный, тщательно разрезавший густые волосы пробор. Произнесла тихо, почти не услышав своих собственных слов – так тихо они прозвучали:
– Миша, я очень соскучилась по тебе.
Тухачевский обнял ее.
– Давай за стол. – Он вновь, в который уж раз ткнулся губами в завиток, обрамлявший ухо, потом поцеловал второй завиток, свесившийся на лоб. – Если бы ты знала, как я рад тебя видеть.
– В Пензе встретила твоего гимназического надзирателя, Кутузова… Помнишь?
– А как же! Такие люди не забываются никогда. Очень вредный был человек, весь из желчи. Старик уже небось?
– Старик. У него четыре сына… Всех четверых записал в Красную армию.
– А вот это – молодец! Даже не верится, чтобы такой сухарь мог совершить такой разумный поступок… Меня он не любил особенно. Чуть что – хватал за воротник и тащил в угол: «Опять Тухачевский! Охолонитесь-ка в уголочке!» Как меня не выгнали из гимназии – не знаю. Спас, наверное, кадетский корпус… Моих не видела?
– Видела Игоря. Странный, голодный, злой, погруженный в себя, меня даже не заметил, пришлось трижды окликать.
Игорь – младший брат Тухачевского, талантливый человек, музыкант с необыкновенно тонким слухом.
– Скрипку он не бросил?
– Нет.
– Сашу не видела?
– Не видела. По-моему, его сейчас в Пензе нет.
– Скорее всего, сидит в Петрограде или в Москве.
Саша – старший брат Михаила Тухачевского, одаренный математик, человек, для которого весь мир был поделен на формулы и числа, даже любовь и семейную жизнь и те он подводил под некие математические формулы, под своды случайностей, сделавшихся закономерностями. Когда он это раскладывал на бумаге, с рисунками и числами, – получалось очень убедительно.
Тухачевский отодвинул в сторону стул с резной красной спинкой – среди голубого бархата и тонированного светлого ореха стул этот, добытый расторопным денщиком в одном из помещичьих имений, выглядел совершенно чужим в вагоне, – усадил Машу, напротив сел сам.
По лицу Тухачевского словно пробежала какая-то тень, и Маша заметила, что муж чем-то расстроен. Перегнувшись через стол, она тронула пальцами его руку:
– Что-нибудь случилось?
– Нет. Просто вспомнил свой забитый Чембарский уезд, липовый парк, сад с вишнями, густо облепленными белыми цветами… Иногда мне все это снится, и я чувствую себя счастливым. Не знаю только, удастся мне когда-нибудь увидеть это наяву или нет?
Маша ласково погладила его руку:
– Конечно, удастся. А как же иначе?
– Может быть и иначе. Война порою такие странные сюжеты подбрасывает…
Подцепив ложкой большую рассыпчатую картофелину, Маша положила ее в тарелку мужа:
– Давай не будем говорить о войне, Миша. Представим себе, что никакой войны нет…
Тухачевский согласился.
– Давай не будем говорить о войне. – На лице его возникла улыбка, и он неожиданно стал похож на мальчишку-гимназиста, которого Маша впервые увидела на балу. Она благодарно улыбнулась мужу. – Давай не будем говорить о войне, – еще раз повторил Тухачевский и ловко ухватил пальцами бутылку «Марсалы» за темное тонкое горлышко. – Выпьем лучше, – он разлил золотистое, пахнущее виноградом вино по бокалам, – за нас с тобою!
– За нас с тобою! – эхом отозвалась Маша. – За то, чтобы тебе всегда сопутствовала воинская удача.
– Очень хороший тост, – похвалил Тухачевский, чокнулся с женой. – А я пью за то, чтобы твой муж почаще радовал тебя!
– Тоже неплохой тост, – в тон Тухачевскому произнесла Маша. – За тебя!
– А я – за тебя!
Они долго сидели за столом, обрадованные встречей, тихо разговаривали, пили «Марсалу» и ели рыбу. В окна штабного вагона заглядывало солнце, в деревьях беспечно щебетали разные птахи. Будто действительно не было ни войны, ни стрельбы, ни мук и смертей – будто ничего, кроме нежности и тепла, в мире не было.
Вечером на этой станции появились каппелевцы.
Штабной вагон командарма-один поспешно откатился на восток. Когда под колесами уже грохотали рельсы, неподалеку от состава показались конники. Неведомо чьи – мелькнул, вроде бы, над их головами красный вымпел и растворился в вечернем сумраке. Красный вымпел мог оказаться и своим, и чужим.
Конников отогнали от поезда пулеметным огнем и выстрелами из горной пушки.
Каппель вызвал к себе Вырыпаева. Тот все больше отдалялся от своей батареи – он теперь выполнял штабную работу, стал неким доверенным лицом Каппеля, который поручил ему вести свою личную канцелярию, связанную с прошениями гражданского населения. Когда Вырыпаев явился, Каппель показал ему рукой на место около стола.
Выглядел Каппель неважно – не спал несколько ночей.
– Василий Осипович, красные в Екатеринбурге арестовали мою жену и увезли в Москву.
Вырыпаев об этом слышал, кивнул сочувственно.
