Вагон этот пригнали из-под Пензы, где он застрял на одном из крохотных разъездов, – богато отделанный, с бронзовыми подсвечниками, прикрученными к стенам, с зеркалами, обрамленными такими же яркими бронзовыми рамами, за которыми неустанно следил, каждую неделю чистил меловым порошком денщик командарма, с диванами, обитыми синим плюшем… Говорили, что в этом вагоне ездил великий князь Николай Николаевич, когда командовал Кавказским фронтом, потом вагон загнали на запасные пути, затем спрятали в одном из депо, потом он, по слухам, попал к Каппелю, но тот вскоре отказался от него, посчитав слишком роскошным для своей скромной персоны, вагон решили отогнать на север, а там его перехватили на одном из разъездов шустрые интенданты Первой армии.
Машу привезли к мужу на дрезине. Она еще больше похорошела, вытянулась – повзрослела, что ли, хотя сияющие глаза ее продолжали хранить восторженное детское выражение, хорошо знакомое Тухачевскому по той поре, когда он впервые встретил Машу Игнатьеву на балу в дворянском собрании. Она училась тогда в Шор-Мансыревской гимназии и влюбилась в высокого сероглазого шатена, бывшего на балу распорядителем – к борту парадного гимназического мундира у него была прикреплена голубая розетка.
Позже Маша Игнатьева стала близкой подругой сестры Миши Тухачевского, первой губернской красавицы, к сожалению, уже ушедшей из жизни, и часто появлялась в доме Тухачевских на «законном» основании. Сестру Тухачевского так же, как и Игнатьеву, звали Марией.
Увидев дрезину, Тухачевский выпрыгнул из своего роскошного вагона и, забыв про то, что он командарм, бегом, будто юный кадет, только поступивший учиться в московское Александровское училище, помчался навстречу дрезине.
Раскинул руки в стороны:
– Машка! Золото ты мое!
Маша кинулась в объятия Тухачевского и неожиданно расплакалась.
– Ты чего? – Тухачевский опешил – женские слезы он переносил с трудом. – Что случилось? Кто-то обидел тебя в дороге?
– Нет, – Маша отрицательно качнула головой, – не обидел. Просто я очень рада видеть тебя. И вот… Сорвалось. – Она виновато улыбнулась, стерла слезы с глаз.
– Пошли в вагон, там уже приготовлен праздничный обед. – Тухачевский проворно подхватил баул жены, обнял ее за плечи и увлек к штабному поезду. – Пошли. Денщик у меня расстарался – даже бутылочку «Марсалы» достал…
– Дореволюционное вино, которое любил Распутин.
– Это вино любят капитаны всех пароходов Европы. – Тухачевский подсадил жену на подножку вагона. – Проходи и будь хозяйкой.
В вагоне Маша с недоумением огляделась:
– А где же все остальные?
– Кто остальные?
– Ну… подчиненные.
Тухачевский рассмеялся:
– Сегодня нам никто не будет мешать – ни подчиненные, ни начальство.
– Я думала, штабной вагон – это вагон, доверху заваленный бумагами, картами – карты везде, на столе, на стенах, на полу, их окружают умные люди… А тут ни карт, ни людей.
– Ну, карт и людей у нас более чем достаточно. Только не все люди умные.
– Это на тебя не похоже.
– Почему?
– Ты привык окружать себя умными людьми.
Тухачевский рассмеялся, коснулся губами завитка волос, закрученного около уха жены, глаза у него потеплели, сделались растроганными, он проговорил тихо:
– Хотел бы окружить, только где взять столько умных людей? А? – Тухачевский вздохнул, подтолкнул Машу к столу: – Прошу! Чем богаты, тем и рады.
Стол был сервирован со вкусом – явно командарм обошелся стараниями не только одного своего денщика, приложил к этому руку и сам: приборы были серебряные, с чернью, без монограмм, туго накрахмаленные салфетки вставлены в такие же серебряные, с чернью, держатели, тарелки – настоящий Кузнецовский фарфор, который не перепутаешь ни с каким другим. Большая темная бутылка «Марсалы» выглядела на столе этакой башней.
В нескольких изящных селедочницах лежала нарезанная рыба, местная, волжская – вареный осетр, напластанный крупными ломтями, истекающая сладким желтым жиром севрюга, мягкий вяленый сазан – ломти огромные, будто и не рыба это была вовсе, а куски баранины, тщательно разделенные и тщательно уложенные на блюде. В серебряном фруктовом судке дымилась горячая картошка, посыпанная свежим укропом.
Маша всплеснула руками:
– Богатство какое! Я давно такой вкусной еды не видела.
– У нас тоже с продуктами не очень, но это ребята расстарались для тебя. – Тухачевский притянул Машу к себе, вновь поцеловал непокорный завиток, топорщащийся около уха – очень ему нравился этот завиток. – Садись! Я, ожидая тебя, здорово проголодался.
– И я проголодалась.
– Что новенького в Пензе? Как родители, как отец?
– Отец полмесяца хворал – простудился в своем депо, на маевке какой-то… Сейчас, слава богу, уже поднялся с постели.
– А мать как?
– Мать у нас железная. Ничего ей не делается. Годы ее не берут, она все такая же молодая, красивая, подвижная. Попечительствует, рукодельничает, командует.
