– Детей, слава богу, не тронули, тестя тоже – они на следующий день съехали с квартиры, оставили только прислугу – на случай, если Ольга все-таки вернется домой. – Каппель взял со стола толстый красный карандаш и неожиданно для себя сломал. Поморщился недовольно: не надо раскисать. – В общем, Ольги Сергеевны нет.
– Сочувствую, Владимир Оскарович, – тихо произнес Вырыпаев.
– Переговорите с разведчиками, пусть под видом мешочников направят кого-нибудь поопытнее в Москву, – попросил Каппель. – Мне очень важно знать, где Ольга Сергеевна, что с ней. В общем, вы сами все прекрасно понимаете.
– Зацепки какие-нибудь имеются? Может, кто-нибудь что-нибудь видел?
– Кроме того, что арестовал ее комиссар местного Совдепа Редис, никаких сведений нет. Разговор с Редисом был, но разговор ничего не дал. Ольгу Сергеевну посадили в пассажирский вагон и в сопровождении двух охранников отправили в Москву. Там веревочка оборвалась.
Вырыпаев поднялся со стула:
– Разрешите действовать, Владимир Оскарович!
– Да-да, – рассеянно кивнул Каппель. – Жду от вас вестей.
На следующие же сутки, в ночное время, были посланы в Москву три разведчика – толковые, умеющие разбираться в любых хитросплетениях люди. Однако вернулись они ни с чем: Ольга Сергеевна как в воду канула.
На обратном пути разведчики попали в облаву. Пришлось отстреливаться. Один из них, поручик Бузанков, был ранен в руку.
Больше Каппель не видел свою жену, сколько ни искал ее – не нашел, сколько ни пытался ухватить хвостик большого запутанного клубка, чтобы потянуть и распутать – так и не ухватил…
В Самару тем временем прибыли представители атамана Анненкова, одетые в черную форму с замысловатыми шевронами на рукавах, с желтыми лампасами на шароварах и погонами красного цвета; в черные, лихо заломленные фуражки у них был вшит белый кант, как у моряков, – в общем, форма эта была едва ли не всех цветов радуги. К тоненьким, непрочным поясам с металлическими наконечниками чуть ли не по всей длине были прикреплены какие-то хвосты, очень похожие на женские побрякушки.
Тихие самарцы, увидев дикое войско атамана Анненкова, крестились: на рукавах у анненковцев красовались черепа с костями – пугающий символ для живого человека, тем более для обывателя. Анненковцы посмеивались над страхом самарцев:
– Вы нашего знамени не видели!
Знамя у анненковцев было черное, окаймленное серебристо-серой полосой, в середине полотна был вышит большой череп, под которым красовался косой крест, сложенный из двух крупных костей. На все нашел деньги бывший есаул Анненков – и форму своим солдатам пошил, и цацки на рукава повесил, и погоны в специальных мастерских изготовил, и высокие, очень фасонистые сапоги с ремешками, перехватывающими ногу под коленом, стачал.
– Отчего ваш флаг черный? – спросил у анненковцев полковник Петров, будущий генерал, а ныне – начальник оперативного отдела штаба комучевских войск.
– Готовимся к партизанской войне! – гордо ответили анненковцы.
– Но черный цвет, он же – пиратский!
– Как большевики с нами, так и мы с большевиками: они с нами по-пиратски, и мы с ними так же.
Увидев, что над зданием Комуча развевается красный флаг, анненковцы недоуменно остановились, притихли. Потом один из них, усатый казак с погонами хорунжего, похожий на кота, неверяще помахав рукой – словно обжегся, – вытащил из болтавшейся на ремне кобуры старый потертый маузер.
– Свят-свят-свят, это что же такое делается? Большевиков в Самаре еще нет, а флаг ихний уже тут! – он вскинул маузер и выстрелил в красное комучевское полотнище. Полотнище, вяло болтавшееся на ветру, дрогнуло – хорунжий не промахнулся. – Это что же такое делается? Свят-свят-свят! – хорунжий выстрелил еще раз.
Красное полотнище вновь дрогнуло.
Напарник хорунжего, из одной с ним хлебной станицы, расположенной на Алтае, тоже хорунжий, по фамилии Ванеев, увидел длинную пожарную лестницу, прислоненную к крыше здания.
– Погоди-ка, земеля, – остановил он стрелявшего, – я сейчас эту материю сброшу на землю без всяких пуль… Береги огневой припас, земеля. Подержи-ка. – Он через голову стянул с себя ремень с шашкой, отдал станичнику.
На крышу Ванеев забрался ловко, как обезьяна, перешагивая через ступеньку, наверху подполз к краю крыши и ударил каблуком сапога по древку флага.
Древко хряпнуло, но не переломилось. Ванеев выругался с веселым восхищением:
– Похоже, из дуба шток выстругали.
Ударил еще раз, потом еще. Наконец древко оглушительно треснуло – звук был похож на револьверный выстрел – и полетело вниз.
– Вот, – удовлетворенно проговорил Ванеев.
Его напарник засунул маузер в кобуру и кинулся к флагу. Вонзил каблук в полотнище, вдавил ткань поглубже в мягкую, распаренную теплым дождем землю, потом всадил в полотнище второй каблук, тоже вдавил в землю.
– Эхе! – азартно выкрикнул он. – Эх-хе!
Ванеев, спустившись с крыши, бросился помогать своему приятелю, легко пробежался по поверженному полотнищу, потом подпрыгнул и всадил сразу оба каблука в красную ткань, прокричал так же азартно, как и его земляк:
– Эхе!
