В ту ночь он сидел один в большом купе, обитом темным атласом, и, разложив перед собою на столе закуску, пил коньяк. Иногда он приподнимался и пристально вглядывался в ночь, полную летних всполохов – тепло в восемнадцатом году держалось удивительно долго, осень должна была уже вступить в свои права, с заморозками и тонким льдом на воде, а ничего этого не было, лето затянулось, днем даже неподалеку грохотал гром… Впрочем, Троцкий насторожился – а вдруг это не гром, а грохот каппелевских орудий? Но оказалось – гром настоящий. Потянуло, как и положено в таких случаях, свежим ветром, несколько порывов были сильными, подняли на дороге пыль, но на большее запала у природы не хватило – гроза вместе с громом растеклась по пространству и растворилась.
Фонари на станции не горели – не было электричества, Троцкий приказал вместо лампочек зажечь керосиновые светильники.
Было видно, как по деревянному перрону, поскрипывая сапогами, прохаживались двое часовых, измеряли контролируемый отрезок: пятьдесят шагов в одну сторону, пятьдесят – в другую, потом часовые разворачивались и двигались навстречу друг другу, в середине перрона сходились и разворачивались вновь, каждый уходил в своем направлении…
Неподалеку страшновато, хриплым голосом заухал филин. Про филинов Троцкий знал одно: они предсказывают беду, голоса у них недобрые; православные люди, слыша крик филина, обычно молятся… У Троцкого нервно дернулся уголок рта – он не был ни православным, ни иудеем, ни мусульманином, ни в кого не верил, только в самого себя. Даже в Ленина и в того не верил.
Он допил бутылку до конца, поднял ее вверх донышком, вытряхнул себе на язык несколько капель – последние крохи этой жидкости всегда бывают ослепительно вкусны, словно сумели вобрать в себя всю сладость коньячной бочки, – с сожалением поставил бутылку на стол. Затем снова встал, взглянул за окно. Ночь была по-прежнему тиха и многозвездна, и зарницы продолжали полыхать.
Что-то душное, незнакомое сдавило Троцкому грудь, он закашлялся, покрутил головой, будто от боли, спросил самого себя со страхом: «Что это? Не туберкулез ли? Может быть, астма?» Врачей Троцкий не любил, ходить по медицинским кабинетам боялся.
Он поправил на себе гимнастерку, хотел было застегнуть воротник – все пять пуговиц были расстегнуты, но не стал этого делать, только поморщился пренебрежительно и, шатаясь, вышел из купе в соседнее помещение, большое, в полвагона, где стоял длинный штабной стол. Прокричал хрипло, незнакомым голосом, подзывая к себе дежурного адъютанта:
– Эй!
Адъютант, сидевший в тамбуре, в проеме открытой двери на табуретке, поспешно вскочил на ноги, вытянулся. Троцкий небрежно скользнул по нему брезгливым взором, остановил взгляд на табуретке:
– А чо это за доисторическое изделие?
– Какое доисторическое изделие? – не понял адъютант. – Это табуретка.
– Такой вагон, такая обстановка, – Троцкий повел рукой вокруг себя, пьяно покачнулся, – и вдруг – кухаркина колченожка. Грязная, в присохших птичьих потрохах и пятнах керосина. Тьфу!
– Простите, Лейба Давидович! – адъютант испуганно захлопал глазами, сделал рукой обволакивающее, описывающее пространство движение. – Жалко садиться на такую красоту. Ведь днем приходится бывать где угодно, кругом – грязь, грязь, грязь… Пристанет что-нибудь к штанам, сядешь потом на эту дивную обивку – останется пятно. Не хотелось бы грязнить такой великолепный вагон, Лейба Давидович.
Троцкий выпятил нижнюю губу, качнулся на ногах, раздумывая, к чему бы еще придраться, но придираться не стал – ночь ведь. Это днем можно карать всех и вся; избивая словами до посинения, ночью делать этого нельзя, – скрипнул зубами и сделал рукой резкое движение:
– Колченожку эту – вон отсюда! Чтобы здесь не пахло ни кухней, ни кочегаркой… Понятно?
Адъютант щелкнул каблуками:
– Так точно!
– И вот еще что… Передайте дежурному коменданту – пусть к штабным вагонам прицепит паровоз и держит его наготове. – Троцкий помял сухими желтыми пальцами воздух, проговорил неопределенно: – Мало ли что может случиться!
– Да ничего не случится, Лейба Давидович!
Троцкий вскинулся, повысил голос, в тоне его появились визгливые нотки:
– Выполняйте распоряжение!
Адъютант вновь щелкнул каблуками:
– Есть!
Через десять минут за задней стенкой вагона послышалось шипение паровоза, лязганье буферов, скрип тормозных колодок, затем легкий толчок. Буферные тарелки сомкнулись. Троцкий сразу стал спокойнее – с паровозом, взявшим коротенький штабной состав на прямую сцепку, он почувствовал себя в безопасности. Если Каппель объявится неожиданно, как он сделал уже несколько раз, Троцкий растворится в ночи.
Он ощутил, как по спине у него пополз колючий холодок, а глаза сделались влажными. Потянуло домой, к жене под теплый бок. Жена у него была большой любительницей разных постельных развлечений, своего «Троцика» просто обожала, а он обожал ее. Хотя взаимное обожание это носило несколько странный характер…
