Если русский мужик ухарем прыгает на своей бабе, сопит разбойно, хрипит, от его резких, с маху движений скрипит, разваливается не только кровать – скрипит, покрывается ломинами весь дом, то Троцкий извивался в постели ужом, работая больше языком, облизывал потную женщину от пяток до подбородка, проникая туда и надолго задерживаясь там, куда надо проникать совсем не языком.
В постели Троцкий был извращенцем. Увы! Дома он мог себе позволить то, чего не мог позволить ни с одной женщиной на фронте, слух об этом немедленно бы распространился по всей армии, а этого Троцкий опасался.
Слава о нем по фронтам идет как о человеке жестком, лишенном всяких комплексов, умном, и слава эта такой и должна оставаться.
Троцкий как в воду глядел – шкура у него была тонкая, чувствительная, длинный нос ощущал опасность задолго. Под утро, перед рассветом, в самую сладкую и глухую пору, когда даже птицы спали, пристанционный городок задрожал от внезапной стрельбы.
Стрельба вспыхнула разом, сразу в нескольких местах, Троцкий понял – Каппель, встревоженно выскочил в тамбур вагона, прислушался к выстрелами повернул искаженное лицо к адъютанту, в выжидательной позе застывшему рядом.
– Отходим! Немедленно, сейчас же! Передайте эту команду машинисту на паровоз!
– Куда отходим? Куда конкретно, на какую станцию?
– На следующую станцию… Как она называется? Плевать! Не важно, как она называется… – Троцкий заторопился, дрожащими пальцами примял на голове встопорщенные вьющиеся волосы. – На этой станции и будем разбираться, что произошло.
– А бронепоезд?
– Бронепоезд остается прикрывать нас. Быстрее, быстрее!
Неподалеку от станционного здания грохнул взрыв, и адъютанта словно ветром выдуло из тамбура, только что был человек – и не стало его, растворился в ночной черноте.
– Эй! – заполошным голосом позвал Троцкий адъютанта. – Где вы там?
С бронепоезда ударили сразу два пулемета, свинец с шипением кромсал воздух, стук стрельбы был громким, гулким, словно били из пустой бочки.
– Где вы? – Троцкий подслеповато всматривался в темноту, топнул ногой: – Тьфу! Пошли дурака Богу молиться…
Адъютант возник из ночи стремительно, он тяжело дышал, гимнастерка на плече была разорвана.
– Отправляемся, Лейба Давидович, – прохрипел он, – ваше приказание выполнено. – И в ту же секунду рельсы под вагоном дрогнули – так показалось Троцкому, колеса резво застучали на стыках. Паровоз дал резкий, какой-то пугающий гудок.
Адъютант на ходу вспрыгнул на подножку, вцепился обеими руками в поручни.
– Что это с вами? – Троцкий указал на разорванную гимнастерку. – С машинистом подрались, что ли?
– Да не подрались, – адъютант поморщился, – на паровозе толковая бригада, машинист все понял с полуслова. А это… – адъютант ощупал рукою плечо, вновь поморщился, – в темноте налетел на столб, чуть не изуродовался.
Троцкий всмотрелся в глухую предрассветную темноту, в которой ничего не было видно, только косо оскользала назад и растворялась под колесами вагона мелкая насыпь, и произнес брезгливо:
– Дур-рак!
Адъютант поспешно щелкнул каблуками сапог:
– Так точно!
Вот ведь как – он старался спасти Троцкого и сделал это, действовал успешно, чуть в этой ночи не покалечился и сам же оказался во всем виноват.
Как стало ясно впоследствии, в ту ночь Троцкий чуть не попал в плен к Каппелю. Застрянь он на той станции хотя бы на десять минут – точно был бы повязан. И неведомо как развернулись бы тогда события в Поволжье в восемнадцатом году.
Войны – независимо от того, праведные они или нет, – словно бурные реки обязательно рождают мутную пену, стремительно взметывающуюся на поверхности течения, – появляются различные банды и вооруженные шайки, летучие группы дезертиров, грабителей, воров, тюремных доставал и откровенных разбойников, которые бесчинствуют на дорогах, в лесах, в оврагах, налетают внезапно и так же внезапно исчезают, сеют огонь, беду, льют кровь, грабят, насилуют. И чем дольше длятся войны, тем больше становится таких банд. Рождением своим они обязаны самому дьяволу…
Проходит некоторое время, и многие из этих банд обретают свои цвета: среди них оказываются черные и зеленые, голубые и синие – всякие, словом.
При переправе через длинный глубокий овраг у старика Еропкина едва не слетело с телеги колесо – покосился обруч, и в месте перекоса, под самим обручем, выколотился один из деревянных сегментов. Требовался срочный ремонт.
Дед приуныл. Поручик помочь не сумеет, он раненый, находится в забытьи, из Вари тоже помощник слабый; старик почесал затылок, помял пальцами шею и принялся за работу. Как бы хуже не было, как бы глаза ни боялись того, что надо было сделать, а поправлять телегу нужно.
