Всадник ахнул, вылетая из седла, в котором, как ему казалось, он сидел крепко – считал, что уселся навсегда, а на деле вышло не так. Поручика пуля не зацепила, лишь жаром обварила лицо. Павлов стремительно перевел ствол, выстрелил во второго всадника. И всадник выстрелил.
Павлов промахнулся – пуля его лишь напугала коня, молодой черный жеребец, помеченный аккуратной светлой полоской, проложенной по лбу, резво отпрыгнул в сторону, едва не скинув всадника с седла, тот – небритый, косматый, похожий на лесного лешего – выматерился с тоскою, намотал на кулак повод, осаждая скакуна.
– Тих-ха, с-сука! – прорычал он угрожающе. – Мозги, вышибу!
Стрелял косматый более метко, чем его напарник: поручик внезапно застонал, покрутил неверяще головой – его вновь зацепила пуля, ударила в то же самое место, где и предыдущая пуля, – в простреленное плечо. От боли у поручика засверкали перед глазами яркие блохи, лес мигом сделался красным – словно кровью наполнился, поплыл неровно; голоса птиц, не обращавших на стрельбу никакого внимания – привыкли птахи к войне, – разом угасли, сладкое птичье пение сменил тяжелый металлический гуд; поручик, не выпуская маузера, схватился рукою за плечо, застонал.
В следующую секунду, разжав веки, сами собой закрывшиеся от боли, поручик увидел, что над телегой уже почти навис всадник – дотянулся, осталось совсем немного. Косматый схитрил, пустив своего черного коня прямо через кусты, напролом, в несколько мгновений прорубился через них и оказался рядом с телегой.
Поручик не успевал выстрелить – еще не пришел в себя. Неожиданно над его ухом громыхнул выстрел, голову поручика невольно кинуло в сторону.
Черный конь сделал резкий прыжок влево, заржал испуганно, всадник закричал гортанно – абрек, что ли? – на лбу у него нарисовалась черная точка-дырка, растеклась стремительно, и всадник, не вынимая ног из стремян, повалился назад, на спину коня.
Конь сделал еще один прыжок, другой, оказался в кустах, а потом заржал и, сдирая с седока амуницию, исчез. Павлов застонал.
Варя кинулась к нему:
– Вы живы, Александр Александрович? Сильно зацепило?
– Зацепило, – вяло шевельнул губами поручик.
Старик Еропкин тем временем вылез из-под куста и, сжимая в руке картуз, помчался к телеге.
– Ай-ай-ай! – заверещал он на бегу. Нависший над колеей ольховый куст стебанул его по лицу, но дед не почувствовал удара. – Ай-ай-ай! Я ведь вас чуть не погубил, дурак старый! Ай-ай!
– Вот именно, ай-ай! – морщась, проговорил поручик. – За такое «ай-ай» розги положены. По голому заду.
– Дайте я вас перебинтую. – Варя попробовала развернуть к себе поручика, но тот, оглушенный пулей, медным звоном, которым была наполнена его голова, не поддался.
– Где мы?
– Дайте я вас перебинтую! – сказала Варя и, чтобы приподнять поручика, потянула за борта кителя, который был накинут у того на плечи, а теперь высовывался из-под его тела.
Она помогла Павлову сесть и, взяв чистый, скатанный в рулон бинт – простиранный и продезинфицированный над чайником, над паром, – наложила новую повязку на старые бинты.
Отсюда, с этого проклятого места, надо было уезжать как можно скорее. Варя спешила.
– Вы спасли всех нас, Варя, – проговорил тем временем поручик одышливо, сипя от боли.
В телегу легко, будто тело его не имело никакого веса, запрыгнул старик Еропкин.
– Простите меня, ваше благородие, – завопил он громко, – я с этим картузом чуть не погубил вас! Смотрите, что супостат сотворил! – дед показал поручику картуз, навылет просеченный пулей. – Головной убор мне испортил. Эти же дыры теперь никакой ниткой не заштопаешь!
– Поехали, дед, – морщась от боли, попросил поручик, – пока нас тут не прихлопнули окончательно… Как мух.
– А я что? Я ничего! – ответил Еропкин и проворно подхватил вожжи.
Поручик не выдержал, удрученно качнул головой. Варя затянула у него на плече узел и уложила на дерюжную подстилку.
– Вам надо лежать, Александр Александрович!
– Меня зовут Сашей.
– Простите… – Варя смутилась, закусила нижнюю губу, на щеках у нее появились пунцовые пятна и ровно растеклись по коже, – Саша…
– Так лучше, – сказал поручик.
– Как только выберемся отсюда – перевяжу покрепче.
– А пуля? – голос у Павлова задрожал в такт тележной тряске. – Разве она не застряла в плече?
– Слава богу, нет. Прошла по касательной. Разорвала бинт, и только. Все чисто, Александр Алек… все чисто, Саша, никакой операции делать не надо. Я понимаю – было больно, ошпарил ожог, но это – единственное, что смогла сделать пуля.
Поручик облегченно вздохнул: самое худое дело, когда пуля остается в теле, вокруг нее начинает гнить живая плоть – и мышцы, и жилы, и даже сама кровь.
– Боль я перетерплю, – сказал он, – это дело такое…
