Если бы Каппель взял в плен Троцкого в Свияжске – повторюсь, – наверное, не только Гражданская война, но я сама история России потекла бы в другом направлении. Слишком уж сложной («сложной» – это мягко говоря; когда у нас дают кому-нибудь характеристику и специально подчеркивают: «это – сложный человек», всегда бывает понятно, что это за тип, слово «сложный» в наши дни стало синонимом слова «дерьмовый») фигурой, выбивающейся из общего ряда руководителей-ленинцев, был Троцкий.
Дисциплину в Красной армии он насаждал кровью – продолжал расстрелы. Стон по воинским частям шел великий. Троцкого проклинали и свои, и чужие, но ему самому до этого стона не было никакого дела. Молва людская его не интересовала. Его больше интересовало, – больше всего, между прочим, – что скажет о нем дорогой друг Владимир Ильич и родная женушка.
По жене он тосковал отчаянно, но фронт покинуть, чтобы побывать дома, не мог. Не имел права.
Не только Троцкого Каппелю не удалось захватить, но и сам Свияжск. То ли обычный маневр не сработал, то ли к красным в последнюю минуту подоспела серьезная подмога, но атакующих каппелевцев встретил такой плотный пулеметный огонь, что голову от земли невозможно было поднять.
Атакующие залегли.
Тут появилась конница красных. Лихая, громко гикающая, она возникла внезапно, ударила сразу с двух флангов, прошлась по каппелевским ротам с сабельным свистом – правда, к счастью, не смогла всех людей изрубить в капусту, но все равно два с лишним десятка оставила лежать на земле.
Выходит, Троцкий охранял себя не только бронепоездами, не только пулеметными взводами и отрядами в кожаных тужурках, но и мощной кавалерией.
Каппель приказал отвести атакующие роты от Свияжска. Надо было выждать, перевести дыхание – люди его устали.
А в Москве в это время обстановка сложилась такая же непростая, как и на фронте.
На телеграммы Троцкого, которые тот слал из-под Свияжска, в Кремле смотрели косо: Троцкий обвинял в поражениях Блюхера[16], Эйдемана[17], Лациса[18], Белу Куна[19], Смилгу[20], Зофа[21], Лашевича[22] – всех, словом. Кроме Тухачевского. Тухачевского он не трогал – понимал, что тогда останется один.
Однако такого положения, когда он один прав, а все остальные не правы, быть не должно – Троцкий, выступая против всех, не загонял себя окончательно в угол, оставлял себе сильного союзника – Тухачевского.
Тридцатого августа Троцкий получил из Москвы, от Свердлова, телеграмму, которая повергла его в уныние – у Троцкого даже руки нервно затряслись: «Ильич ранен, неизвестно, насколько опасно. Полное спокойствие».
«Не рань, а убей Фани Каплан Ленина[23] в тот момент, когда все ползло из рук Кремля, когда территория суживалась до владений Московского великого княжества и судьбу Октября защищали под Свияжском поручики Тухачевский и Славин, – Кремль бы грузно пошел ко дну», – отметил впоследствии в своей книге Роман Гуль. Так говорил старый большевик Бонч-Бруевич, ближайший к Ленину человек: «Если б случилось непоправимое несчастье с Владимиром Ильичем, все бы пропало, все бы пошло насмарку и большевистская социалистическая революция приостановилась бы потому, что мы все малоопытны в управлении страной и без В.И., несомненно, наделали бы много роковых ошибок, и они повлекли бы за собой неудачи, которые закончились бы общим крахом».
Но «непоправимое несчастье» не произошло, Ленин устоял, хотя и находился несколько дней между небом и землей – здоровье у него оказалось не самое крепкое…
«В день 30 августа тяжелораненый Ленин лежал на диване в палате Кремля, закрыв глаза, – написал Роман Гуль, – оттенок лба и лица был желтоватый, восковой; приоткрывая глаза, Ленин сказал:
– И зачем мучают, убивали бы сразу.
Пронзительная сцена.
Троцкий понимал: наступил тот самый момент, о котором говорят: или – или… Или он будет разъезжать на белом коне – пардон, на белом бронепоезде, в состав которого включен роскошный спальный вагон, именуемый штабным, или его просто-напросто вздернут на суку… либо на виселице. Из уважения к нему перекладину с веревкой и столбы этого гадкого сооружения могут покрасить в белый цвет.
Троцкий заметался по вагону, хрустя пальцами, по-дамски заламывая руки.
Ему хотелось сейчас одного – исчезнуть куда-нибудь, забиться в щель, сделаться невидимым, спрятаться подобно мыши, затихнуть – чтобы и его никто не видел, и он никого не видел, но этого делать было нельзя.
Это было гибельно.
Троцкий подавил в себе слабость – он решил действовать. Главное – запугать людей. С запуганным человеком справиться много легче, чем с людьми, которые не ведают страха. И Троцкий, по сути, объявил «красный террор», он был его родоначальником, а не Ленин, как кто-то пытается это сейчас изобразить.
