– Способности…
– Бросьте! Знаю я эти конкурсы. Какие там способности? В общем, победы я беру на себя. Вы будете её готовить?
Ирина Вениаминовна задержала ответ лишь на секунду:
– Буду.
– Я другого и не ожидала. Теперь я удовлетворена тем, что моя дочь учится у вас.
В телефоне послышались гудки.
Ирина Вениаминовна медленно опустила трубку, посидела ещё какое-то время, задумчиво рассматривая рисунок на клеёнке стола, затем встала и, словно доказывая что-то, сообщила невидимому собеседнику:
– Зато Дашка будет играть! Вот так!
Операций положено бояться. Но, странное дело, моя боязнь закончилась уже в кабинете высокого, грузного и совсем нестрашного Олега Львовича. Мы приехали к нему втроём: я, мама и Ирина Вениаминовна. Перед поездкой Ирина Вениаминовна сообщила, что всю финансовую сторону операции берёт на себя. Мама расплакалась.
В последнее время она часто плакала. С того самого момента, когда в нашей семье прозвучало слово «скоро». Так сказали о папе. Я, услышав это «скоро», спросила: «Что – скоро?» И, не дождавшись ответа, поняла. Поняла и приняла: папина болезнь почти разлучила нас. Любые новости, связанные с ним, воспринимались обыденно и покорно.
– Ну что, героиня, показывай руку!
Олег Львович обращался со мной как с маленькой, но это было совсем не обидно. После моего «героического» поступка прошло немного времени. Рука ещё болела. Но Ирина Вениаминовна, боясь, что заживший порез породит новые проблемы, спешила.
– Та-а-к… Всё ясно. Ну, то, что ты сейчас накуролесила, – это мелочи. А вот это, – он указал пальцем на мой прошлый шрам, – вот это потребует особой заботы. А, пианистка? Что ты на это скажешь?
Я послушно кивнула.
– Гляди-ка, какая покладистая. Боишься? Нет? Ну и правильно, бояться не надо. Даша, да? Вот скажи мне, сударыня Даша, зачем же ты руку резать решила?
– Хотела Шопена сыграть. Посмертный ноктюрн.
– А, вот этот? – Олег Львович вдруг запел сначала фальцетом, затем стремительно спустился в нижний регистр, изображая длинный шопеновский пассаж.
Я улыбнулась и кивнула, почему-то удивившись, что хирург знает музыку.
– Чего, пигалица, смеёшься? Думаешь, врачи на пианино играть не умеют? Я тоже Шопена играл, когда музыкальную школу заканчивал. Выбор твой одобряю. Почему руку порезала – понимаю. Но согласиться не могу. Больше так не делай. Лады?
Я не поняла, при чём здесь лады? Мы же не про сольфеджио разговариваем. Но решила, что Олег Львович знает, о чём говорит, и согласилась.
Удивительное дело! Как часто вам кто-то пытается что-то доказать, убеждает, разъясняет, но вы не верите. А иногда минуты общения бывает достаточно, чтобы довериться человеку полностью и навсегда.
Саму операцию помню плохо. Был укол, после которого пришло – нет, не спокойствие – равнодушие. Целую вечность люди в зелёных халатах и масках колдовали над моей рукой, что-то говорили, брали какие-то инструменты, кажется, пару раз даже поругались. Меня это не касалось. Я лежала, сжимая в здоровой руке Женькиного ёжика, которого у меня так и не смогла отобрать строгая медсестра и которого, заглянув мне в глаза, позволил оставить Олег Львович. Потом меня отвезли в палату, снова сделали укол, и я уснула. И лишь наутро, не зная, куда деваться от прорвавшейся сквозь уколы боли, увидев Олега Львовича и услышав его рокочущее: «Ну что ж, Дашуха, теперь попробуй у меня не стать великой пианисткой!» – я заревела. И засмеялась.
– Болит? – Женя дотронулся до Дашиной повязки.
– Уже не очень. Только когда пальцами шевелю. Вот повязку послезавтра снимут, начну специально ладонь разрабатывать, тогда, наверное, будет больно. Но я потерплю.
Они сидели на крыше музыкальной школы. По какой-то неизвестной причине отменили урок сольфеджио. Лида убежала сразу, а им идти домой не захотелось.
Карабкаться по железным ступенькам, цепляясь одной рукой, было непросто, но Женька, подталкивая снизу и подтягивая сверху, добился того, что Даша оказалась там, куда он её позвал.
День был ветреный. Море, синим лоскутком выглядывающее из-за домов, штормило. Косматые тучи висели над самыми головами, не суля, впрочем, неприятностей. Даша хотела что-то сказать, но вдруг, перекрывая шум ветра и машин, неожиданная, очень уверенная и точная, на крышу взлетела мелодия. Даша вскочила и пошатнулась, Женька схватил её за юбку:
– Ты что? Одурела?! Свалишься ещё…
– Подожди, подожди… – Она отмахнулась, повертела головой, ища такое положение, чтобы ветер не мешал слушать. – Что это? Кто это играет?
– Трубач. Он на проспекте рядом с гастрономом стоит.
– А почему я ни разу не слышала?
– Так он появился, когда ты на операцию уехала.
– Жень, а какой он? Старый?
– Не очень. Вообще не старый. Лида сказала, что он в оркестре играет, а у гастронома дополнительно побирается.
– Побирается? Ему что, деньги дают?
– Редко. Но он и без них играет. Иногда часов по пять.
Даша представила неизвестного ей трубача – обязательно во фраке и длиннющем светло-сером шарфе. Как он играет, а мимо проходят люди, останавливаются, слушают его трубу и потом идут дальше, немножечко разомлевшие от её голоса.
– Нет!
– Что – нет?
