– Он не побирается. У него же музыка такая, как нам Ирина Вениаминовна всегда говорит – с душой. А побираются, наверное, по-другому. Как ты думаешь?
– Думаю, ему просто это нравится.
– Женька, как я хочу, чтобы у меня поскорее рука выздоровела! Я тогда буду заниматься, заниматься, заниматься. Если бы пианино было, как труба, я, наверное, и на улице бы занималась.
– А мне надоедает. Гулять хочется. За компом посидеть. И вообще я никаким музыкантом не собираюсь становиться, как моя мама думает. С нас одного Семёна хватит. Вот он на своей скрипке и днём и ночью…
– Жалко.
– Чего тебе-то жалко? Ты что, моя мама?
– Нет, просто я думала, что мы вместе…
– Так мы и так вместе. Только я хочу техникой заниматься. А музыку просто люблю. Для удовольствия.
– А кем ты хочешь стать?
– Электронщиком. Хочу компьютеры новые придумывать, роботов. Таких, как в фантастике. Говоришь ему: «Сбегай, мороженое принеси!» – он раз, и готово! Или в космос запустить, чтобы людьми не рисковать.
– Классно! Где на такое учат?
– В университете.
– Трудно, наверное. А я хочу стать пианисткой. Чтобы приезжать в разные города… Представляешь, в каком-нибудь городе живут люди. У них бывает плохое настроение, они ссорятся. А потом придут на концерт, послушают и вдруг начинают радоваться, мирятся, если поругались с кем-нибудь. Это музыка потихонечку, потихонечку в самую серединку плохого настроения проберётся, так, что даже и незаметно. И – всё!
– Ты это сама придумала, про людей?
– Ага. Я когда маленькая была, думала, что музыка – это волшебство такое. Её же на самом деле как бы и нет.
– Как это?
– Так. Вот ты – ты есть. Дом напротив – он тоже есть. Дерево… А музыка, которую трубач играет? Где она? – Даша подняла здоровую руку, пошевелила пальцами, словно пробуя на ощупь воздух. – Её нет. Но в то же время она есть. Красивая. И все думают: «Какая красивая музыка!» Помнишь сказку про шапку-невидимку? Её наденешь – и можно пробраться куда угодно. Вот я и сочинила для себя, что на музыке тоже шапка-невидимка. Поэтому она может всё!
– Здо́рово! У тебя, Даш, точно получится так играть.
– Теперь – да. Мне и Олег Львович сказал!
Начиная с шестого класса мы все – Женька, Лида и я – стали второгодниками. Музыкальными второгодниками. Я – потому что после седьмого поступать в музыкальное училище было рано. К тому же мама очень хотела, чтобы я закончила и простую школу, и очень радовалась, что отметки у меня год от года не становятся хуже. Лида, не будь моего решения, продолжать занятия у Ирины Вениаминовны, наверное, не стала бы. Но Вера Филипповна, узнав, что я оставлена в музыкальной школе, была категорична, и в результате моя единственная близкая подруга тоже осталась на второй и последующие годы. А Женя, несмотря на свои компьютерные устремления, учился с удовольствием. Мы много играли ансамблем, который не пошёл у него с Лидой, но легчайшим образом получился со мной. И нам всё это так нравилось, что выпускаться никто не торопился.
Когда я училась в седьмом классе, умер папа. Умер в больнице, из которой почти не выходил последний год. О надвигающейся неизбежности не говорили, но знали все и, если такое слово уместно, – ожидали. Поэтому, когда мама, вернувшись из больницы, потерянная, закаменевшая, начала завешивать покрывалами зеркала́, мы с сёстрами просто сели на диван и просидели так до полуночи, не в силах ни плакать, ни разговаривать, ни расспрашивать. Потом пошли спать…
Я заглядывала внутрь себя и с ужасом понимала, что отец не стал для меня тем, без кого нельзя обойтись, с кем по-настоящему дружат и кому доверяют свои тайны. Скорее, наоборот. Он олицетворял Героизм, но героизм «для кого-то». С папой я связывала все наши ограничения и эту постоянную, невыносимую для меня тишину. Несколько раз, примерно за год до его смерти, я ловила себя на мысли о том, что пытаюсь представить себе нашу семейную жизнь без папы. Хорошую жизнь.
Теперь, когда его не стало, я почувствовала только опустошённость. Не уверена, что совпала в этом с сёстрами: у них было другое детство. Я же росла практически без отца. И только вернувшись с кладбища, где плакали все, кроме меня, я вдруг поняла, что теперь его действительно нет, села на пол рядом с его кроватью и расплакалась. А вечером попросила маму, чтобы мне позволили перебраться жить в папину комнату.
После этого горького события моя жизнь и жизнь семьи изменились. У нас не прибавилось доходов, но мы могли позволить себе громко смеяться, не думая о том, что наша радость будет кому-то мешать. К нам стали заходить знакомые и друзья. Даже мама как-то помолодела. Не сразу, конечно, постепенно. В ней словно начала разжиматься потайная пружина…
