Вот интересно, почему природа все свое желание проявить оригинальность выплескивает разом на единственного человека? Бедному Эдику вполне хватило бы чего-то одного. Мысленно я попробовал его описать. Начал с того, что он был слишком высоким для карлика, но не дотягивал до привычных размеров своих сверстников. Он был ниже всех наших девчонок и вряд ли в скором времени собирался расти. При этом в глаза бросались огромные ботинки. Я всегда считал, что, если человек мелкий, такими же будут все части его тела. Какую функцию могут выполнять длиннющие ступни при таких коротких ножках? Очевидно, он умеет прыгать, как кролики, – больше мне ничего не пришло на ум. Дальше – руки, сами по себе аккуратные, но сплошь усыпанные бородавками. Нужно будет спросить у Синицына: неужели в наше время их так трудно вывести? Голова в пропорциональном отношении тоже чуть больше тела. В первую очередь замечаешь не черты лица, а серые волосы. Длиной они не больше сантиметра, но умудряются при этом торчать в разные стороны, напоминая собой изношенную, но все еще колючую щетку для чистки ковров. Серый цвет им придает густо скопившаяся перхоть, которая периодически осыпает плечи, обтянутые черным конечно же свитером, словно первый снег заждавшуюся почву. Губы у Эдуарда полные, кончик носа немного толстоват и покрыт маленькими бугорками, но это заметно, если совсем уж хорошо присмотреться. Его нахмуренные брови защитили глаза от моего любопытного взгляда, я их не разглядел, зато явно услышал, как хозяин этих глаз недовольно бормочет что-то себе под нос – не удивлюсь, если проклятия. Честное слово, Нина Васильевна сделает огромное упущение, если не затащит его в свой драмкружок.
– Эдуард приехал к нам из другого города, и я надеюсь, вы поможете ему освоиться в нашей школе, – добавила Снежана, убедившись, что ее подопечный благополучно обосновался на своем месте.
В сложившейся ситуации эти слова были столь же уместны, как будь они сказаны голодному удаву, в клетку к которому пустили маленького мышонка.
«Его слопают на ближайшей перемене, уж больно он вкусный, – подумал я. – О нет! Похоже, удавы Роберта расползлись по моей голове и теперь, не найдя себе применения, высовываются в любую минуту. Подождите, миленькие, как раз сейчас вы мне, возможно, понадобитесь».
В кабинет наконец вошел математик.
– Встать, суд идет! – прозвучали его излюбленные слова приветствия.
Мы послушно поднялись. Леопольд – с этим прозвищем человеку просто суждено жить, когда его зовут Петр Леопольдович, – привычно оглядел учеников.
– Для вас, молодой человек, видимо, я должен сделать исключение? Если вы не поняли, я только что попросил класс встать, – обратился он к Эдуарду.
– Я стою, – пробубнил тот.
Мне всегда нравился Леопольд. На самом деле это был очень хороший педагог, хотя и несколько своеобразный. Бывало, он погружался в какие-то собственные математические размышления, и в этот момент у него напрочь отшибало чуткость. Возможно, это свойственно людям его профессии: он мог в два счета доказать сложнейшую теорему, но не замечал при этом происходящего прямо у себя под носом. С высоты его роста действительно трудно было поверить в то, что Эдик стоит. Осознав свою оплошность, Леопольд замешкался и только усугубил ситуацию.
– Прости, какой у тебя рост?
«Зачем ему понадобился рост? – подумал я. – Даже если он возведет его в квадрат, Эдику это не поможет».
Бедняга, видимо, подумал то же самое, потому что вместо ответа, насупившись, спросил:
– Для чего это нужно?
– Ерунда, прости, – еще раз повторил опомнившийся Леопольд. – Садись, пожалуйста. Ребята, все садимся и достаем листочки!
Чибис что-то прошептал своему соседу, по их ряду тотчас пролетел глухой смешок. Петр Леопольдович вплотную подошел к парте Эдуарда и уже как можно тише произнес:
– Знаешь, у меня есть очень хороший друг, бывший одноклассник. Так вот он профессор… К чему я веду?.. Он тоже невысокий, но такой характер – никому спуску не даст!
Если бы эта математическая махина обратилась ко мне с похожими, пусть и совершенно неуместными словами, я бы тотчас его простил. Но мне легко рассуждать: я ни дня не пробыл в шкуре Эдуарда. И все же, несмотря на то что самые активные члены нашего общества, как правило, недолюбливают ему подобных, изгоями последние становятся не без собственной помощи. Я не знаю, в чем здесь причина. То ли внешность заставляет этих людей обрастать колючками изнутри, то ли, наоборот, их наружность отражает присущий им внутренний мир. Конечно, с детства привыкшему к травле со стороны сверстников глупо ожидать оваций при первой встрече, но неужели нельзя хотя бы попытаться натянуть на себя улыбку, поднять настороженные брови и выпустить в мир глаза?
Пока я рассуждал о преображении Эдуардов, Леопольд успел раздать задания к итоговой контрольной работе. Я посмотрел на листок: на нем аккуратным почерком (он часто приписывал что-либо от руки) помимо прочего были выведены пять отборных логарифмических удавов. В ту же секунду пришло сообщение от Роберта: «Будут сложности с укрощением – пиши».
