Эта башня во мне полностью

Самойлов не учуял, что за всеми работами по разбору кирхи и эксгумации тел следит еще один нечеловек. Длинноволосый, мрачный и черный, чем-то похожий на ворона, тот разглядел и кусочек пергамента, и звезду, и знамя прародителя Брюса. Услышал, куда отправляют кости. И исчез, растаял за миг до того, как Самойлов цепким взглядом бульдога впился в охающую толпу, наконец, распознав среди пыли и гомона искристый след испода.

Не знал предприимчивый капитан, ухвативший шанс получить повышение, что наутро в лаборатории знаменитого на весь мир профессора не отыщется даже крохотной косточки от священных останков Якова Брюса. А расшитая серебром звезда будет выдрана с мясом из ткани камзола и лишена сердцевины с булавкой, под которой Сергей Самойлов не сумел учуять тайник.

Не осталось в ограбленной лаборатории и запечатанного заклятьем конверта. От найденного клочка пергамента сохранился лишь торопливый набросок на ненадежной чертежной кальке. Наследие Якова Брюса, основателя Бюро Кромки, вновь прибрал к рукам орден Субаш, не любивший делиться тайнами.

Мысли путались в голове, не позволяя разделить сон и явь, вынырнуть из омута прошлого, чтобы окунуться в реальность.

Что за церковь сломали во сне? Куда делись останки Брюса и что за иероглифы были написаны на ветхом клочке пергамента? Молодой Самойлов, еще капитан. Григ Воронцов в плаще черной кожи; если б не длинные волосы, стянутые в низкий хвост, – вылитый гэбист из киношки про довоенный период. Зачем они мне приснились? Какое отношение древний пергамент имел к истории моей бабушки?

Интуиции хватало, чтобы понять: любая мелодия в симфонии прошлого играется неспроста, каждой ноте найдется свое объяснение. А значит, отрывок с находкой пергамента, приправленный вязкой церковной пылью, прозвучал в подсознании в нужный момент. В миг затянувшейся пытки мне сыграли увертюру истории, чьи отзвуки слышались до сих пор.

Тот пергамент, украденный Григом, но срисованный капитаном, видимо, был ключом к расшифровке древнего ритуала. Последней каплей дождя, что разрушает плотину, переполненную талыми водами.

Мне представилось, что капитан Самойлов отыскал в руинах лютеранской церкви, в запечатанном гробу Якова Брюса старинную нотную запись. Сумел сыграть начало мелодии, возродив ее в красной Москве, и оживил призраки прошлого.

Есть такие произведения, что меняют ход всей истории. И такие особые ноты, что пробивают сердца насквозь.

Погоня за тайнами Якова Брюса привела к ссылке Грига, болезни Тамары и разрушению башни, бывшей оплотом ордена Субаш. К гибели моей бабушки, которую Самойлов пытался спасти.

От прошедшей ночи, кроме странного сна, помнилось главное: боль. Боль, крутившая тело, как тряпичный жгут, из которого выжимают соки, все до капли жидкости организма – кровь и пот, мочу и слюну, даже слез во мне не оставили, выдавили, встряхнули и повесили сушиться под шпилем башни, на крепкой пеньковой веревке.

Но сейчас, ясным солнечным днем, отмытым прошедшей грозой, дышалось глубоко и свободно, боли не было, лишь счастливая легкость, словно в венах гулял наркоз, опьяняя мозг, утешая тело. Даже крови не было на простынях, будто их успели сменить.

Я прислушалась к себе и вздохнула. Как мало нужно человеку для счастья! Всего лишь чтоб отпустила боль, чтоб прекратилась мерзкая пытка, изменившая структуру каждой клетки внутри, вывернувшая наизнанку и окончательно приметавшая душу к исподней стороне мироздания.

Черт их знает, что со мной приключилось, что за ритуал сжигал меня заживо, распяв на влажной кровати, но сейчас ощущения были стремные. Я будто бы стала гостиницей, зданием! Я слышала гудение лифтов, жар духовок на кухне, звон бокалов и чашечек в помпезном сталинском лобби.