— Понимаете, мои зайчики. Музыка есть явление наивысшего порядка, и мелодия не есть смесь звуков, как считают все те, кому медведь на ухо наступил. Но мастерству извлекать правильно музыку из мировой энергии надо долго и скрупулезно учиться. Лучшим учителем всех времен и народов был Карл Черни. Он разработал систему абсолютно садистских этюдов для обучения игре на фортепиано. На них становились гениями Лист и Шопен. И ими же меня кормил Эммануил Абрамович. А там, кстати, столько математики! Я делаю сейчас это утверждение абсолютно серьезно. И математика, и музыка суть системы, построенные на специальных языках, состоящих из знаков, которые можно назвать языками нейронной системы человека. Гораздо более сложные и многоуровневые системы формул и нот настолько глубже проходят в подсознание, чем просто слова, что нам еще предстоит очень долго разбираться с этими сложнейшими языками наших собственных внутренних миров и великих произведений, на них построенных. Помнишь случай, когда три года назад наши с тобой студенты-стажеры
Но Дина не успела объяснить, как увязываются музыкальные этюды и языки программирования. На столе властно и требовательно завибрировал мобильник Иннокентия. Все замолчали. Кеша, ни слова не говоря, поднес трубку к уху, молча выслушал и положил ее на стол экраном вниз.
— Поехали, что ли? — начал мрачно подниматься со стула Андрей.
— Подожди, — спокойно сказал Иннокентий. — Пока вариант А у них. Суетятся. Давай подождем. Туда всегда успеем.
Андрей кивнул. Динка побледнела, но решила доиграть свой этюд.
— Так вот, мужики. Этот Карл Черни был замечательно странным типом. Известно, что он не был женат, не имел близких родственников, испытывал отвращение к путешествиям и ненавидел концертировать. Сидел у себя в очаровательном домике в Вене и преподавал всяким будущим гениям. Интересовали его только кошки. Их у него была тьма-тьмущая. Они все время рожали, и Черни все время устраивал котят по ученикам. Причем потом проверял, как им, котятам, живется в новых семьях. Давайте переназовем проект «Котята черни». Вполне мимимишно и проще рекламировать…
Но никто не среагировал на Динкину попытку отвлечь команду от тревожного гипнотизирования Кешиного смартфона. Дина не могла больше переносить этого застывшего пространства вокруг молчащего телефона. Она набрала опять воздуха в легкие:
— Всё. Чуть не забыли мы тут все. Завтра Пасха, между прочим. Рассказываю про Эммануила настоящую пасхальную историю! Я вот сама про Иисуса подробностей мало знаю. Только то, что и все. Поэтому очень рада в душе счастливому повороту событий на его пути. А вот про систему воспитания духа через квест: служение — друзья — вечеринка — поцелуй — арест — голгофа — распятие — оживление — вознесение и тыканье носом Фому Неверующего в очевидный факт происходящего… Вот про это я понимаю даже слишком много. У Эммануила Абрамовича Голланда нас, головорезов и гавриков по классу виолончели, было двенадцать. Сечете? Двенадцать! И всю дорогу будут библейские совпадения. Собирал он нас, как Иисус своих апостолов, шляясь по рабоче-крестьянским детсадикам и школам Советского района города Москвы в поисках талантов и будущих Ростроповичей. За глаза мы все его звали Эмкой. Он был точной иллюстрацией из «Шолом Алейхема» к книге «Стемпеню» и проповедовал, проповедовал, проповедовал… Он рассказывал о прекрасном. Он говорил, что виолончель — ключ к душе ребенка, что музыка — единственное проверенное доказательство существования Бога на Земле, что путь музыканта священ и светел… Он говорил, говорил, говорил… И родители сдавались и приводили отпрысков своих в музыкальную школу номер 38 города Москвы, Советского района. За мной он приходил три раза. Только на третий раз мои родители-хиппари-математики-атеисты, строго спросив шестилетнее дитя: «Ты правда хочешь?» и получив странное заключение: «Лучше уж эта бандура, чем скрипка. Скрипка пищит», — сдали меня учителю.
