Эмка внешне состоял из двух профилей, огромного носа и кадыка, которые я изучила за семь лет во всех подробностях. Костюм был единственный и не менялся никогда, а невероятная кучерявая шевелюра посыпала истертые лацканы щедрой перхотью. Он был объектом шуток, подтруниваний и издевательств и со стороны нас, его учеников, и со стороны других педагогов. Но… он был гениальным учителем и отличным музыкантом. Иногда, когда наши темные душонки не хотели открываться навстречу свету, он брал в руки наши инструменты и играл сам. И тогда вибрации его святого сердца наполняли обшарпанный класс, и все затихали, и где-то внутри, в районе солнечного сплетения, раскрывался чудесный цветок. И знаете что? Сегодня, когда я перебираю моменты безусловного счастья, я вспоминаю именно это чудо.
Мы, его ученики, были неблагодарными, темными свинтусами. Только один из двенадцати, Миша Ровенский, исправно выполнял задания учителя, «молился», то есть играл на инструменте, от трех часов в день. Я, имея кучу дел по систематическому нарушению большинства заповедей, постепенно свела ежедневную практику к тридцати минутам, а потом… эх! Миша был бледным, красивым, почти бестелесным мальчиком. Часто болеющим. Путь его затерялся в Гнесинке.
Но однажды я сделала учителю по-настоящему больно. Уже перед самой развязкой. На седьмом году нашей с ним духовной практики. Он, помогая мне вытащить виолончель из чехла, обнаружил на задней стенке инструмента глубокие царапины через весь корпус. Когда стукач Вовчик поведал перед всем школьным оркестром, что мы с ним катались с горки перед школой на инструментах и попали на кочку, вот и расцарапалось, Эмка побледнел и ушел из репетиционного зала. Мы подождали-подождали и разбрелись по своим делам, тихие и пристыженные. Когда выходила, я услышала из окна класса божественное исполнение Дворжака. Это Эммануил Абрамович отмаливал наши с Вовой души у Вселенной.
А буквально на следующей неделе случилась беда. У Эмки кроме виолончели был единственный свет в жизни, его действительно красивая жена и две очаровательные малышки-дочки. И был поцелуй этой жены с кем-то еще. И был уход Эммануила Абрамовича на диван в класс. И там было что-то выпито. Может, наперсток, может, два. И в расхристанном, пьяном состоянии он был застигнут кем-то из партийных родителей, и директор школы «умыл руки», как Пилат. И Голланда изгнали и распяли…
И вся эта история была бы не пасхальной, а просто советской тупой историей про уничтожение людей. Если бы не продолжение от 1994 года. Когда я полетела в Германию в Штутгард на
Но на этом месте, как будто с небес, в оформление истории, опять раздался звонок. Кеша схватил трубку:
— Есть! Понял! Везу всех в Георгиевский.
Андрей потряс большими пальцами над головой, ущипнул жену за задницу, и все побежали собираться…
Дорога от Грейт-Фоллс была такая, что черт ногу сломит. Две полосы. Ухабы да кочки. Не так себе Дитрих представлял свою службу на страже мира и демократии. Не так. Он был отличником подготовки. Его IQ — самый высокий среди ребят, и его одного отобрали из почти 800 товарищей нести «ядерное дежурство мира». И он был очень горд этим, но про это нельзя было никому написать. Даже маме. Даже Филис. И это его слегка мучило. Когда он ехал сюда, он представлял себе что-то вроде Звезды Смерти из «Звездных войн», но оказалось, что это просто неприметное ранчо метрах в пятнадцати от дороги к юго-востоку от Грейт-Фоллс, штат Монтана.
