Мы видим, какой путь был проделан со времен пизанского периода. Тогда пустым понятием, всего лишь «именем», применяемым для обозначения некоторого явления (движения вверх), была объявлена легкость, которую ошибочно субстантивировали как некую под-лежащую причину. Теперь ту же участь разделяет и тяжесть, которая также оказывается всего лишь «именем»; не более чем «именем» объявляется и знаменитая
Тяжесть, несомненно, есть нечто, причем нечто чрезвычайно важное. Это абсолютно фундаментальное свойство, однако, не составляет «природу» тел, оно не является их
мысля себе какую-нибудь материю или телесную субстанцию, я тотчас же ощущаю настоятельную необходимость мыслить ее ограниченной и имеющей определенную форму. Материя должна находиться в данном месте в то или иное время. Она может двигаться или пребывать в состоянии покоя, соприкасаться или не соприкасаться с другими телами, которых может быть одно, несколько или много. Отделить материю от этих условий мне не удается, как я ни напрягаю свое воображение. Должна ли она быть белой или красной, горькой или сладкой, шумной или тихой, издавать приятный или отвратительный запах? Мой разум без отвращения приемлет любую из этих возможностей. Не будь у нас органов чувств, наш разум или воображение сами по себе вряд ли пришли бы к таким качествам. По этой причине я думаю, что вкусы, запахи, цвета и другие качества не бoлee чем имена, принадлежащие тому объекту614, который является их носителем, и обитают они только в нашем чувствилище [
Совершенно ясно следующее: то, что составляет
Мы также не находим ее среди чувственно воспринимаемых качеств, таких, как цвет, запах, тепло или звук, которые Галилей объявляет исключительно субъективными и зависящими в самом своем существовании от существования живого организма.
Где же тогда тяжесть? Нигде. Вернее, она где-то между сущим и не-сущим; между не-сущим чувственных видимостей и сущим математической реальности тяжесть занимает срединное положение. Или, если угодно, она занимает место посредника, потому она существует лишь по факту.
