Этюды о Галилее полностью

Рассуждение Галилея – в котором импетус превращается в величину и в котором, соединяя динамику и статику647, он предлагает измерять импетус через сопротивление, т. е. в конечном счете через вес, который противостоит импульсу к движению648, – представляет собой переложение архимедова рассуждения. Gravitas secundum situm превращается в impetus secundum situm, а статика превращается в динамику, поскольку Галилей интерпретирует тяжесть в терминах динамики.

Однако если это верно, если динамика Галилея глубоко пронизана влиянием Архимеда и целиком основывается на понятии тяжести, то получается, что Галилей не мог сформулировать принцип инерции. Поэтому он так никогда этого и не сделал.

Действительно, чтобы суметь это сделать, т. е. чтобы иметь возможность утверждать, что вечное сохранение не движения вообще, а именно прямолинейного движения, чтобы иметь возможность представить себе тело, предоставленное самому себе и лишенное всякой опоры, как продолжающее пребывать в покое или двигаться прямолинейно, а не по кривой линии649, необходимо было бы суметь помыслить движение свободного падения отнюдь не как естественное, а, напротив, как «случайное» и «насильственное», т. е. как обусловленное внешней силой. Это значит, что Галилей, доведя до предела математическую логику своей философии природы, должен был бы исключить тяжесть не только из сущностной конституции тел, но даже из их «действительной» конституции. Иными словами, он должен был бы свести действительное существование предмета к его сущностным характеристикам. И это, в свою очередь, означает, что он должен был бы перестать быть последователем Архимеда и стать картезианцем.

Иногда утверждают (и мы сами говорили об этом), что путь к принципу инерции для Галилея был прегражден астрономическим наблюдением кругового движения планет650 – движения естественного, а потому неизбежным образом воспринимаемого как «естественное». Этот факт нам кажется неоспоримым. Тем не менее астрономия, вернее, идея звездного универсума, не была единственным препятствием для открытия принципа инерции: вера в конечность Вселенной возвела перед мыслью Галилея непреодолимый барьер. Этого оказалось достаточно, чтобы привести его к неудаче. Однако, кроме того, небесная физика оказывается в полном согласии с земной физикой, ведь последняя, целиком основываясь на динамическом представлении о тяжести как об источнике движения, одновременно конститутивном и недопустимом свойстве тел, не могла признать привилегированного характера прямолинейного движения651.

Итак, мы увидели, что Галилей не мог сформулировать принцип инерции отчасти потому что он не хотел совсем отказываться от идеи Космоса, т. е. от идеи полностью упорядоченного мира652, смело допустив существование бесконечного пространства; и отчасти потому, что он был неспособен помыслить физическое тело (или тела в физической теории) как лишенное основополагающего качества тяжести.

Почему Галилей отказывался допустить бесконечность пространства? На этот вопрос мы не можем дать ответа. Мы вынуждены удовлетвориться тем фактом, что вселенная Галилея конечна653. Возможно – но это лишь предположение, – он был напуган примером Бруно, т. е. примером тех последствий, к которым последнего привело учение о бесконечности654.

Почему он не сумел сбросить тяжесть со счетов? Просто-напросто потому, что он не знал, что это такое. Он вполне мог избавиться от всей теории тяжелых тел, но не от тяжести – непосредственной данности обыденного опыта. Так же как и его учитель Архимед, он не мог объяснить этого явления. Он не выдвинул о нем никакого предположения.