Этюды о Галилее полностью

Цель его, таким образом, не заключалась в критике аристотелевской физики, анализе ее оснований, ее слабых мест и противоречий: достаточно пары насмешек по поводу первой материи и воображаемого пространства философов784. Для Декарта традиционная физика была мертва и даже похоронена – она больше никого не заботила. Если что и надлежит сделать и что преспокойно намеревается сделать Декарт, так это найти ей замену – обосновать и развить новую, истинную физику, представив нам новую картину мира, а значит, в частности, новое представление о материи и новую концепцию движения.

Речь идет о том, чтобы построить или реконструировать мир посредством суждений a priori, нисходя от причин к эффектам, а не восходя от эффектов к причинам.

Ничто не описывает безразличие Декарта перед лицом традиционных теорий лучше, чем художественный вымысел, к которому он прибегает: он пытается описать не наш собственный мир, говорит он, а совершенно иной – мир, сотворенный Богом где-то бесконечно далеко от нас, в воображаемом пространстве; мир, сотворенный, скажем так, подручными средствами. Итак, Декарт не намерен объяснить законы нашего мира, совсем напротив, он вызвался определить законы иного мира, которые Бог накладывает на природу и благодаря которым он будет создавать в этом ином мире все многообразие, всю множественность предметов, которые только могут быть785.

Перед нами художественный вымысел, как мы выразились, – насмешка. Безусловно. Ведь, в самом деле, Декарт намерен реконструировать именно наш собственный мир. И все же эта насмешка раскрывает нам очень характерную манеру Декарта: действительно, он исследует не наш собственный мир. Он не задается вопросом, как это делал Галилей, как на самом деле происходят природные явления. Декарт задается совершенно иным вопросом, который можно было бы сформулировать следующим образом: как должны происходить природные явления? Законы природы – это законы для природы, правила, которым она не может не подчиняться. Ведь ее формирует не что иное, как эти правила.

Картезианский мир, как известно, составлен из очень небольшого набора вещей – материи и движения; вернее, протяженности и движения, так как картезианская материя, гомогенная и равномерная, есть не что иное, как протяженность; или еще вернее – его мир составлен из пространства и движения, поскольку картезианская протяженность строго геометрична. Картезианский мир, как мы знаем, – это мир воплотившейся геометрии.

Важнейшим законом картезианского универсума является закон постоянства: то, что есть, продолжает быть. Бог поддерживает существование того, что он сотворил. Две реальные вещи картезианского универсума, пространство и движение, однажды сотворенные, продолжают существовать вечно. Пространство неизменно – это очевидно. Но этого нельзя сказать о движении. По крайней мере, количество движения, однажды помещенное в мир Богом, не может ни возрастать, ни убывать – оно остается постоянным. Это предполагает, что движение в картезианском мире обладает собственной действительностью. Оно сотворено Богом, причем до того, как были сотворены предметы, ибо предметы существуют именно благодаря движению. Не что иное, как движение, так сказать, вырезает их из гомогенной массы протяженности или пространства. Потому вещи не могут существовать без того, чтобы в мире заведомо существовало движение.

Однако это все метафизика; и Декарт на секунду колеблется, не желая в нее впадать. Он изображает свой мир в каком-то смысле в некий последующий этап его развития. Существуют вещи, и в вещах присутствует движение – этого для нас должно быть достаточно. Так, он говорит786: