Антитетическая пара „джентльмен – разбойник“ выступает перед нами в целом ряде замыслов. В их числе и наброски поэмы по „Рукописи, найденной в Сарагоссе“ Потоцкого („Альфонс садится на коня…“, возможно, к этому же сюжету следует отнести и замысел об Агасфере: „В еврейской хижине лампада…“), и рефлексы сюжета о Пелэме (см. дальше) и, вероятно, сюжета о кромешнике. При этом антитетические образы могут сливаться в единое противоречивое целое джентльмена-разбойника. Со своей стороны, образ джентльмена имеет тенденцию двоиться на „Мефистофеля“ и „Фауста“, образы духа зла и скучающего интеллектуала. Когда они синтезируются, в облике „джентльмена“ выступают демонические, дьявольские черты, при расчленении активизируется антитеза злой деятельности и пассивно-эгоистической бездеятельности. В слитном виде образ этот часто наделяется чертами бонапартизма, что, естественно, приводит и к возможности вычленения из него антитезы: „злая, эгоистическая активность – добрая, альтруистическая активность“. Двигателем первого рода персонажей является эгоизм (=корысть), второго – альтруизм (=любовь). В разных комбинациях черты этого архетипа (денди) выявляются в Онегине, Сильвио (слитно), а в форме антитетического противопоставления: Мефистофель и Фауст („Сцена из Фауста“), Павел и Варфоломей („Уединённый домик на Васильевском“), Влюблённый Бес и молодой человек (план „Влюблённого Беса“), Швабрин и Гринёв. На другом уровне архесюжета возможность синтеза джентльмена и разбойника могла дать варианты типа „Дубровский“ (акцент на альтруистическом варианте) или „Германн“ (акцент на эгоистическом варианте „джентльмена“). На этом фоне возможна реконструкция некоторых замыслов. Особенно существенны здесь замыслы „Романа на кавказских водах“ и „Русского Пелама“.
Однако наибольший интерес для нас представляет замысел „Русского Пелама“. Сюжет этот неоднократно привлекал внимание исследователей. Однако рассматривался он преимущественно в двух аспектах: исследователей интересовала интригующая характеристика „Общество
Герой романа Бульвера-Литтона – аристократ и денди, законодатель моды, и часть романа проходит в кругу высшего общества Парижа и Лондона. Однако другая часть жизни героя протекает в притонах, в самом сомнительном обществе».
Далее Лотман очень убедительно реконструирует предысторию «Мёртвых душ», рассказывая о том, как и почему Пушкин, по словам Гоголя в «Авторской исповеди», отдал ему «свой собственный сюжет, из которого он хотел сделать сам что-то в роде поэмы и которого, по словам его, он бы не отдал другому никому». Юрий Михайлович доказывает преемственность гоголевской «поэмы в прозе» от некоторых мотивов романа в стихах, в частности, приводит в пример разноголосицу мнений о Чичикове в «Мёртвых душах», очень напоминающую противоречивые отзывы об Онегине, приведенные в самом романе.
Согласно Собакевичу, «Чичиков – романтический герой светского плана»; по словам Дамы, приятной во всех отношениях, «Чичиков – романтический разбойник: он врывается к Коробочке „вроде Ринальд Ринальдина“; он – капитан Копейкин, он же разбойник, бежавший в соседней губернии от законного преследования, он же делатель фальшивых ассигнаций»; «Чичиков – демоническая личность, он Наполеон, которого „выпустили“ „с острова Елены, и вот он теперь и пробирается в Россию будто бы Чичиков, а в самом деле вовсе не Чичиков“»; «Чичиков – антихрист. После уподобления Чичикова Наполеону следует рассказ о предсказании „одного пророка, уже три года сидевшего в остроге; пророк пришел неизвестно откуда, в лаптях и нагольном тулупе, страшно отзывавшемся тухлой рыбой, и возвестил, что Наполеон есть антихрист и держится на каменной цепи, за шестью стенами и семью морями, но после разорвет цепь и овладеет всем миром. Пророк за предсказание попал, как следует, в острог“».
Юрий Михайлович так подытоживает это crescendo подозрительности:
