До беловика второй главы дошла, но была зачеркнута строфа, в которой Автор счел нужным предупредить Читателя о возможном пробуждении в Герое роковых страстей:
«Странный сон» предсказывал Татьяне, что пробуждение чувств Онегина будет связано с ней:
Страсть всесильного диктатора в трагических условиях террора должна была вызвать у Татьяны, даже если она продолжает любить Евгения, отповедь, отпор, осуждение воцарившейся в стране жестокости.
Причина отказа Татьяны от взаимности состояла бы не в верности мужу (Пушкин и в самом деле не собирался выдавать Татьяну замуж), а в нежелании
Отвергая насилие по нравственным убеждениям и по закону чести, Татьяна должна была не просто отвергнуть любовь Онегина, а погибнуть, как пророчили ее святочные гадания.
Погибнуть по велению или против воли Евгения?
Нельзя исключать и добровольный уход из жизни Татьяны, которая смерть могла предпочесть бесчестию. Мы вернемся к возможности такой вариации на тему Лукреции и Тарквиния.
Как бы то ни было, жест Евгения «клонит голову свою / К ней на плечо» противоречит эротизму ситуации («тихо увлекает / Татьяну в угол и слагает / Ее на шаткую скамью»). В примечании 32 Пушкин счел нужным намекнуть на какой-то иной смысл: «Один из наших критиков, кажется, находит в этих стихах непонятную для нас неблагопристойность».
Действительно, такой жест может отражать вовсе не насилие или страстную любовь, проснувшуюся в заледенелой душе Онегина, но его запоздалое раскаяние.
Не намечалось ли, при подобном развитии фабулы, более активное участие в ней третьего Героя романа – Автора?
Или ему до конца предстояло только наблюдать за своими персонажами и
Начиная роман в канун мятежа, Пушкин, конечно, задумывался не только о вероятностях судеб героев, но и о собственной судьбе в перипетиях грядущей истории. Не об этом ли свидетельствует набросок предисловия к первому изданию первой главы, написанный Пушкиным от имени Издателя в 1825 году? Начальная фраза его, будь это предисловие напечатано, должна была бы насторожить Читателя:
«Вот начало большого стихотворения, которое, вероятно, не будет окончено» (VI, 638).
Почему бы Автор или Издатель изначально предупреждал о вероятной незавершенности романа? Конечно, не из-за пресловутой dolce far niente (сладостной лени), которой Поэт иногда поддразнивал Читателя. Не кроется ли причина столь странного сигнала в самом замысле «Евгения Онегина»?
В 1819 году Пушкин, как известно от Сергея Александровича Соболевского, поверил гадалке Кирхгоф, предупредившей его о вероятности насильственной смерти «на 37-м году возраста… от белой лошади, или белой головы, или белого человека»[397]. Суеверный Пушкин принял роковое предсказание как Промысел Судьбы, но был убежден, что свободный человек волен соотносить свою Судьбу с идеалами, которые признал законом над собой.
Непосредственно не вовлеченный в заговор, но знающий его участников и прекрасно понимающий их устремления, Пушкин не мог не размышлять о своем и об их месте и поведении во время и после переворота. Он ясно отдавал себе отчет, что Россия, как недавно Франция, не избежит ужасов террора после прихода во власть самозванца. Ему не могло не представиться, какая перед ним возникла бы коллизия: если (когда) кто-либо из его приятелей или знакомцев по столице или по югу, даже прямо не связанный с «русскими якобинцами», но, как они, презирающий «чувствительность», станет
Иначе говоря, во время революции поэт должен быть готов разделить судьбу Андре Шенье.
В первой половине романа, которая была написана (частью вчерне) до мятежа 1825 года, Онегин как будто случайно становился убийцей друга-поэта.
