Во второй части могла предполагаться симметричная ситуация. Гибель Татьяны стала бы наиболее вероятным поводом открытого противостояния Автора и Героя. Автор вмешался бы в фабулу, опасно близко подошедшую к реальности: бросил бы вызов чести бывшему Приятелю, ставшему
Мог ли Пушкин надеяться, что подлинным финалом романа станет отклик в обществе на смерть поэта?
Он мог верить в 1823 году, на взлете своей всероссийской славы, что его гибель если и не сразу принесет обществу и государству Свободу, то покроет позором бесчестия Тирана – и раньше или позже это будет способствовать падению самой тирании.
Должен признаться, что, додумавшись до таких предположений, я испугался их – слишком уж радикально они расходились с привычным, внушенным в школе образом Евгения Онегина как «лишнего человека», с пониманием замысла – как обличения никчемности, подражательности, бесплодности светского денди.
Гипотеза о Герое романа как образе потенциального «Хозяина-Самозванца» вторгалась и в давние споры о том, мог ли Онегин стать декабристом. Она остро противоречила мнениям тех, кто героизировал равно всех членов тайных обществ – уже просто за причастность к заговору. Евгений был слишком поверхностен для них – они полагали, что если бы Онегин и примкнул к заговорщикам, то «от нечего делать». Некоторые считали, наоборот, что Герой обрел бы смысл жизни в заговоре, а затем на сибирской каторге или в гибели на Кавказе, – ни о каком ином его «перерождении» не могло быть и речи.
Я поделился своими робкими соображениями, еще слабо подкрепленными системой доказательств, со знакомыми специалистами по Пушкину и декабристам – с Натаном Эйдельманом, Александром Тарховым, Виктором Листовым. Дружески расположенные ко мне, они благосклонно, но сдержанно восприняли гипотезу как еще одну из фантазий на тему ненаписанного «большого „Онегина“», коих за полтора века накопилось множество.
И тогда я решился рассказать о ней Юрию Михайловичу Лотману, с которым был знаком со времени Эйзенштейновской конференции 1968 года в Москве и предполагал встретиться на семинаре по семиотике кино в Тарту. Готовясь к будущему разговору с самым авторитетным филологом того времени, я написал ему письмо с просьбой прислать изданный в Тарту спецкурс «Роман в стихах Пушкина „Евгений Онегин“», о котором узнал от Вячеслава Всеволодовича Иванова (большой комментарий к «Онегину» был еще не издан и, кажется, даже не дописан). Юрий Михайлович любезно прислал отпечатанную на гектографе брошюру с дарственной надписью от 15 ноября 1975 года – она стала одним из самых драгоценных автографов в моей библиотеке. Увы, семинар по кинопоэтике не состоялся, из-за чего отменился и добровольный устный «экзамен». На изложение гипотезы в письме у меня тогда не хватило ни аргументов, ни духу.
Пять лет спустя выяснилось, что я не ошибался, готовясь предстать перед судом именно Лотмана. В 1980-м вышел в свет его комментарий к роману, где в разделе «Отрывки из путешествия Онегина» Юрий Михайлович кратко, в одном абзаце, изложил свою идею о типологической связи образа Онегина с волновавшей Пушкина темой «джентльмена и разбойника». Он дал их обоснование в двух замечательных работах, одна из которых была опубликована до «Комментария», в 1979-м, а другая – в 1987 году. Я познакомился с ними, когда Лотмана уже не было среди нас, и воспринял их как его заочную поддержку – как одобрение моих размышлений.
Позволю себе обширные выписки из этих исследований Лотмана – они помогают увидеть излагаемую мной гипотезу не только в контексте творчества Пушкина, но и на более широком фоне русской и мировой литературы.
В первой из этих статей – «Пушкин и „Повесть о капитане Копейкине“ (к истории замысла и композиции „Мёртвых душ“)»[398] – Лотман очень убедительно показал генетическую связь «вставной новеллы» Гоголя с вариациями темы «джентльмена-разбойника» в творчестве Пушкина:
«Тема разбойника долго занимала Пушкина. Вопрос о литературных корнях этой темы, с одной стороны, и о связи ее с социальными проблемами русской жизни и биографическими наблюдениями самого Пушкина, с другой, рассматривался в научной литературе достаточно полно.
